Лус осознала вдруг, что теперь пришло ее время быть исповедником и утешителем. Она чувствовала: Алваро плохо, ему требуется помощь.
— Расскажи мне все, — попросила она. — Умоляю тебя, расскажи, тебе станет легче!
— Моя сестра, — начал бразилец. — Ты знаешь, ведь мой отец — белый, и у моей сестры Эммы был светлый цвет кожи — лишь слегка смуглый, золотистый. А как она пела! Не обижайся, Лусита, но голос у нее был не хуже твоего. За ней ухаживал мой друг. Вернее, за ней ухаживали все парни. Все были влюблены в нее! Но Эмма-то любила моего друга. Они собирались пожениться.
Алваро наконец отпустил плечо Лус и стал нервно ходить взад-вперед по гостиничному номеру, натыкаясь то на стол, то на кресло.
— Вот посмотри! — сказал он и достал из бумажника фотографию.
Лус осторожно взяла снимок из его дрожащих рук.
На нее смотрело лицо совсем юной девушки в школьном платьице с кружевным воротничком.
Необычное, яркое лицо: огромные черные негритянские глаза, пухлые, чуть вывернутые губы, и при этом точеный европейский нос и светлая матовая кожа. Девушка доверчиво улыбалась, не ожидая от жизни ничего плохого.
— Видишь, Лусита, какая она была, — наша Эмма! — Диас забрал фотографию и осторожно, чтобы не помять, вложил ее обратно в бумажник.
— Была? — переспросила Лус.
— Ее нет больше! Она ушла! Ушла из этой жизни по собственной воле, не пережив позора! Ох...
Он прикоснулся к запястью Лус:
— Ты молодец. Ты держишься. Ты сильная. А она... она не смогла. И в какой момент это произошло! Уже был назначен день свадьбы. Уже платье ей сшили. Белое, с кружевами, все в оборках... И мы, родственники, и ее однокурсники уже готовили свадебные подарки: она была студенткой консерватории. Она могла бы быть так счастлива!
— Говори же, говори, не останавливайся! — почти закричала Лус, понимая, что ему необходимо выплеснуть все, что наболело.
— И тут появился этот подлец, этот журналист-иностранец. Он хотел, видите ли, написать репортаж... Эмма прибежала такая радостная, сказала, что у нее будут брать интервью. Я до сих пор помню это название: «Будущее бразильской сцены». Она хотела принарядиться и уже опаздывала. Никого, кроме меня, дома не было, а она не успевала, и я сам — сам! — прогладил ей помятую блузку. Ты представляешь, я сам помог ей собраться туда!
— Ну и...
Больше я ее не видел. То есть не видел живой. Короче говоря, с ней случилось то же, что и с тобой. Служители гостиницы, где жил этот журналист, потом на следствии рассказали: они видели, как девушка-мулатка, растрепанная, в разорванной блузке выбежала из его номера. В ту же ночь она бросилась с моста. Хоронили ее в свадебном платье...
— А тот журналист?
— Сбежал. Сразу же покинул Бразилию. И правильно Сделал: я убил бы его собственными руками! Теперь ты понимаешь, почему и избегаю журналистов. Я боюсь встретить среди них того... Он ведь пишет об искусстве, о музыке, об опере. Мир тесен, мы рано или поздно столкнемся. И тогда я за себя не отвечаю!
Голос Алваро перешел в какое-то неистовое рычание. Сейчас он походил не на человека, а на огромного разъяренного зверя.
А потом вдруг разом обмяк и бессильно опустился в кресло.
Лус, присев на подлокотник, прижала к себе его курчавую голову.
— Все пройдет, пройдет, — по-матерински уговаривала она. — Не нужно, успокойся...
Алваро опомнился.
— Вот, Лусита, — сказал он. — Теперь ты знаешь обо мне все. Прости, я дал волю эмоциям. Я не должен был...
Лус ответила:
— Ничего. Так даже лучше. Ты стал мне еще ближе.
— А ты — мне.
Помолчав, он добавил:
— В день, когда хоронили Эмму, я дал себе обещание. Никогда в жизни я не обижу женщину. Никогда я не притронусь к ней против ее воли.
Лус почувствовала вдруг, что пьянеет. Какая-то горячая волна поднималась в ней, захлестывая рассудок. Неожиданно для самой себя она проговорила:
— А если... Не против ее воли?
И сама не узнала своего голоса.
Алваро вздрогнул и глянул на нее, еще не до конца понимая, что происходит.
— Алваро! — шепнула Лус и скользнула с подлокотника кресла к нему на колени.
— Лус! — простонал в ответ Алваро, и она с наслаждением — впервые в жизни с наслаждением! — ощутила вкус влажных мужских губ и кипение жаркой крови. Чьей? Своей или его? Неважно! Они были сейчас одно целое.
В этот день дуэт Алваро Диас — Лус Линарес впервые доставил хлопоты организаторам фестиваля пяти континентов.
Оба опоздали не генеральную репетицию «Отелло», и вся труппа вынуждена была ждать их.
Однако репетировали оба с большим подъемом, и коллеги поняли, что их первое и единственное опоздание не более чем досадная случайность.