Будь что будет! Неужели сидеть и ждать, пока ее заметят? Разве она не дочь своей матери? Разве пня трусишка? Напав первой и напугав, она может выиграть время. Ош, может, даже сумеет выскочить на улицу. Ей надо продержаться совсем чуть-чуть... ведь полиция уже в пути...
Дульсе набрала в грудь побольше воздуха и издав дикий визг, впилась зубами в чужую руку, одновременное лягнув ногой в то место, где должен был находиться живот грабителя.
Проделав это, она пулей выскочила из шкафа и бросилась к двери, громко зовя на помощь.
Дикая боль неожиданно пронзила Жан-Пьера. Он одул, скорчился я осей на пол, почувствовав, как кто-то перепрыгнул через него, вопя удивительно знакомым голосом.
— Помогите!!!
— Дульсе... — выдохнул Жан-Пьер.
Дульсе быстро оглянулась...
Жан-Пьер! То, что муж может вернуться и войти в дом, даже не пришло Дульсе в голову. Он так долго не звонил и не напоминал о себе, а она была так увлечена работой, что... кажется, она совершенно забыла, что у нее есть муж...
— Жан-Пьер... — потрясенно пролепетала она. — Это ты?! А... что ты здесь... Как ты здесь очутился?..
— Вообще-то я в некотором смысле вернулся домой, — с трудом усмехнулся Жан-Пьер, потирая укушенную руку.
— Ох, Жан-Пьер, прости...
Дульсе бросилась к нему и крепко обняла за шею.
Я думала... я так испугалась...
Жан-Пьер обнял ее и прижал к себе. Она была сейчас очень хороша — раскрасневшаяся, с огромными, расширенными от возбуждения глазами. Растрепавшиеся волосы рассыпались по плечам, выбившись из-под рабочей косынки, которой Дульсе по обыкновению туго стягивала голову, когда писала маслом.
— Испугалась? — засмеялся Жан-Пьер. — Никогда не поверю. Напала на меня, как дикий ягуар...
Он преувеличенно озабоченно посмотрел на свою руку.
— Как ты думаешь, может, стоит сделать серию уколов от бешенства?
— Ну, ты нахал! — шутливо возмутилась Дульсе я ткнула его кулачком.
— Я нахал?! Меня избили, искусали, не пустили на порог... Значит, так ты ждала мужа?
Дульсе прижалась к нему щекой и покаянно погладила по волосам.
— Я ждала тебя... правда... Очень ждала...
Полицейский наряд мгновенно высыпал из остановившейся у дома машины.
Дверь была распахнута настежь, а из глубины дома, доносились приглушенные стоны и шум борьбы.
Несколько полицейских с пистолетами на боевом взводе стремительно ворвались в дом.
Два тела барахтались на полу среди груды разбросанных одеял и разворошенной постели — явных признаков отчаянной борьбы.
— Руки! — бешено выкрикнул сержант.
Этот гад, похоже, насиловал хозяйку дома. Все же они поспели слишком поздно...
Сержант сгоряча саданул насильника по голове рукояткой пистолета, а его напарник сильно стукнул того коленом между лопаток, заламывая вверх и назад руки.
С холодным лязгом вокруг кистей Жан-Пьера защелкнулись наручники.
Дульсе мгновение не могла ничего понять... Потом взвизгнула и потянула к себе одеяло, прикрывая наготу.
Жан-Пьер обмяк посреди держащих его полицейских.
— По... какому... праву... — с трудом выговорил он разбитыми губами. — Вы... ответите...
— Это мой муж... — пролепетала Дульсе. — Извините... Это мой муж...
Через несколько дней после появления Исабель в «команде» проповедника он возобновил свои выступлении в центральном парке Куэрнаваки. Своим последователям, вернее, последовательницам, поскольку большинство их составляли женщины в возрасте, Гонсалес объяснил, что Рита была вынуждена покинуть его в связи с тем, что тяжело заболела ее мать, и представил им новую девушку-ангела по имени Исабель.
Она покорила всех. Помимо внешней красоты, в новой девушке-ангеле было что-то загадочное, какая-то тайна. Исабель не просто плавно двигалась по сцене с белой голубкой в ругах, она смотрела на слушателей взглядом, полным затаенной скорби, а не просто невинным, и ее одухотворенное выражало при этом то ли упрек, то ли сострадание...
Гонсалес, как проповедник, был очень доволен своей ноной помощницей, справедливо полагая, что для создания необходимой атмосферы она подходила как нельзя лучше.
Но Гонсалес-мужчина все последние дни находился в полном смятении. Никогда в жизни с ним не случалось такого — он как будто испытывал некую робость перед этой женщиной. Присмотревшись к Исабель повнимательнее, он, конечно, понял, что перед ним не юная девушка, но тем было хуже. Ведь всю жизнь он соблазнял молодых неопытных девиц, воздействуя на кого подарками, на кого красноречием. Он был уже далеко не молод и прекрасно понимал, что эту ни тем, ни другим не пронять. Эта была тонкая штучка. Но забыть о ней, выбросить из головы и заняться кем-то другим, попроще, он не мог. И это было самое странное. Всемирно известный проповедник доктор Гонсалес влюбился.