Сделала один шаг вниз очень осторожно, будто боясь спугнуть этого странного парня. Но доска всё же скрипнула предательски, и Кийрил при этом звуке чуть повёл лопатками, и окаменел спиной, плечами и даже затылком. Она уже неплохо изучила его, сразу различила хорошо скрытое напряжение в позе и готовность к обороне. Но почему? Разве мы настолько враги?
К чему теперь красться? Кайна быстро сбежала с последних трёх ступенек вниз и сделала вдруг то, на что бы никогда в жизни не решилась, но сейчас ею двигали какие-то непонятные, противоречивые чувства: что-то вроде жалости при взгляде на беспомощность, что-то, похожее на вину, вот только в чём, она не знала. Просто подошла и села рядом с человеком на одну ступеньку.
Кийрил не шевельнулся, не отнял рук, которыми подпирал голову. Из-за его руки она и лица у него рассмотреть не смогла, даже не знала, куда он смотрит. Поэтому сама стала разглядывать старый заброшенный домик. Большой дом Ариартиса был последним в ряду таких домов, в каких жили они все, за ним начинались те жилища, какие строили себе гриффиты ещё до появления людей. Стенки из плетёных лиан с небольшими окнами, крыша из жердей, крытая огромными пальмовыми листьями. Сами они не жили в этих домах. А в сам посёлок мать её перебралась, когда Кайна уже года четыре была в интернате. Поэтому Кайна и не знала, кто здесь жил до них, в посёлке оставались к тому времени одни старики, да и тех было всего ничего.
Они потому и облюбовали дома, оставленные людьми, дома большие, светлые, с дощатыми полами и высоким потолком, стоящие на сваях. Кто бы теперь из них, старых, мог бы по нескольку раз в год перестилать крыши, ремонтировать стены, переплетать их заново свежими лианами?..
А оставленные домики ларинов догнивали одиноко на краю посёлка, оставаясь напоминанием о прежней жизни, о прежних хозяевах.
Кайна задумалась о прошлом, о своём детстве, да и домик этот несчастный изучила уже вдоль и поперёк, каждую жердину, каждый лист каждой лианы, оплетшей постройку до самой крыши. Всё ждала, когда Кийрил заговорит первым, так как сама не знала, о чём говорить: слишком немногое связывало их. Но и ждать чего-то было бессмысленно. Да и Ариартис их ждёт, ждёт обоих, как гостеприимный хозяин, он не отпустит их без угощения, каким бы простым оно ни было.
— Кийрил? — позвала первая, ещё не зная, что скажет потом, а тот вдруг повернул к ней голову, окатил ледяной волной синевы, и несказанные слова застряли в горле.
— Я не чужак, у меня есть имя. — упрекнул, но без раздражения, злости или обиды, с одной лишь смертельной тоскливой усталостью. И Кайна растерялась, словно только сейчас поняла, насколько одинок этот человек среди чужих ему существ. Она вдруг вспомнила себя в городе, среди людей, в их мире. Может, только поэтому и сумела понять это особенно остро. Но там ей было легче, там их было десять вместе с ней, десять ларинов, там был Карриэртис, там была Тильда, которой не было никакой разницы, кто перед ней: гриффит или человек.
Да, он был прав, этот солдат, и ответить нечего.
— Двенадцать дней вы были в беспамятстве… Как вас было называть всё это время? Да и не я первая вас так стала звать! — детский лепет в оправдание. Аж самой слушать противно, и Кийрил хмыкнул в ответ раздражённо, крутанул головой, дёрнулся вставать, выбросив вперёд правую руку. А Кайна крикнула вдруг неожиданно:
— Не уходите!
Но он всё же поднялся, глянул на неё сверху, произнёс глухо, на прощание:
— Надеюсь, Ариартис не обидится, что я с ним не попрощаюсь… Но вы ведь сами понимаете… Человек, и всё такое… — пожал плечами с усмешкой.
— Да подождите вы! — Кайна вскочила, осталась на ступеньке, поэтому они теперь смотрели друг на друга почти на равных, Кийрил только немного наклонил голову и глядел по какой-то своей странной привычке, очень непонятной, прямо в глаза.
— Что-то ещё не так? — спросил с усмешкой, чуть дрогнув уголочками губ, вопросительно изогнув брови. — Я не сделал ему ничего плохого. Не верите мне — спросите… — не договорил, мотнул головой в сторону двери.
— Да нет же! — воскликнула Кайна нетерпеливо. — С чего вы взяли?! Какие глупости!.. Вас в гости приглашают! Неужели не ясно? Ариартис — вас и меня!..
Он промолчал. Ни «да», ни «нет». По лицу его было не понять. И Кайна молчала, не зная, как ему объяснить, как ещё его просить. Молчание затягивалось, и она с ужасом ждала, что сейчас кто-нибудь на улице появится, или сам Ариартис выйдет. Он-то думает, раз нас нет долго, значит, Кийрил уже ушёл, а мы вот — на пороге стоим, друг на друга любуемся. Упрёки только потом от матери слушать, и ещё неизвестно, как ей всё это расскажут. «И что за тип такой непонятливый?! — Воскликнула про себя, кусая до боли губы, — Одно слово „человек“. Они иногда как дети, простого не понимают. Ну, вот, что тебе сто́ит? Старика-то зачем обижать? А ещё язык наш учил… Сам же элементарных правил приличия не знаешь… И как вести себя в гостях, тоже не знаешь…»
— Если вы думаете, что я вас уговариваю только потому, что мне самой так хочется, то вы ошибаетесь. Ясно вам?! — молчание и бездействие Кийрила начало её раздражать, а тот же — никакой реакции! — продолжал прямо в глаза глядеть с неуловимой усмешкой в прищуре.
— Ясно! — ответил вдруг коротко и чётко, по-военному.
«Ясно! Слушаюсь! Будет исполнено!» — Сколько же раз ей доводилось слышать эти и подобные им команды. Язык военных. Общение старшего и младшего по званию во всех армиях, известных ей. Ведь она и ниобиан повидала, когда они спешно отступали, и сионийцев, когда те победно занимали город. Вспомнила вдруг одного из сионийских офицеров. Как заявились они поздним вечером в квартиру с обыском: офицер и четверо солдат. Пока рядовые перетряхивали вещи, осматривали каждый угол, тот уселся прямо на стол, глядел по сторонам из-под козырька кепки, курил, болтая ногами в тяжёлых армейских ботинках, и нёс какую-то чепуху, постоянно повторяя и растягивая одно слово:
— Я-а-асно?!
Держал автомат на коленях с таким видом, будто готов выстрелить в любого, кто ослушается, даже в женщину, даже в штатского. Малоприятное воспоминание, ничего не скажешь, верилось, что подобное осталось в прошлом, в другом мире, отгороженном от этого стеной леса. Так нет же! Вот он, представитель того мира, яркое воспоминание, вызывающее боль. Каждое слово, каждое движение — всё оттуда, только формы соответствующей не хватает.
— Конечно, мне, человеку, многое неизвестно и непонятно, — Джейк уловил что-то из мыслей гриффитки и не смог удержаться от иронии и от улыбки. — Элементарных правил приличия даже не знаю… Так что прошу извинить заранее…
Гриффитка взглянула на него с изумлением широко раскрытыми глазами. Изумление её тут же сменилось растерянностью, видимо, она стала понимать, что это значит, потому что на щеках её появился румянец, и взгляд она отвела смущённо и как-то даже стыдливо. Но потом над чувствами возобладал разум: «Как это так? Откуда он так?.. Да как он смеет? Кто позволил?.. Да и не должен он уметь…»
Снова вскинула глаза, сверкнула ими недовольно, разомкнула губы, чтобы крикнуть в ответ что-нибудь порезче, осадить этого типа одним словом. Но не успела: Ариартис появился на пороге, заговорил, отвлекая на себя:
— А, вы здесь уже! Что ж не заходите? Я-то жду!..
Последнее дело — ругаться в присутствии старших. Кайна глянула на Кийрила, взглядом давая понять: потом поговорим, и повернулась к старику:
— Пойдёмте, наш гость не против. Правда? — метнула взгляд в сторону Джейка, заговорщицкий взгляд, как тогда, с арпактусом. Такой взгляд можно было расценить как предложение о краткосрочном перемирии, так его Джейк для себя и понял, поэтому поддался, продолжил игру, начатую Кайной.
Отпустить гостя без угощения — сильно оскорбить. От матери Джейк знал, что гриффиты — народ суеверный, гостя, появившегося ночью, они боялись, так как верили, что с ним в дом могут войти беспокойные и недобрые духи. Особенно опасались гостей в ненастную, дождливую ночь. С водой с неба, по их поверьям. На землю возвращаются души умерших. Именно в такое время готовится ко всходу любое семя, готовятся к зачатию животные и люди. Между собой, животными и растениями гриффиты не видят разницы: во всех входят одинаковые души, и только когда они обретают тело, тогда они и начинают различаться между собой. Видимо, поэтому гриффиты не занимались охотой, не беспокоили насекомых, а сбор плодов и рубку деревьев начинали только после долгих просьб и заклинаний. Единственное исключение — рыболовство, но ловилась при этом не всякая рыба, да и то ей давали время уснуть. Снулая рыба не считалась уже ни живой, ни умершей, поэтому и могла употребляться в пищу…