Захотелось почему-то сделать что-то такое, такое… Хоть как-то выразить свои чувства. Прыгнуть или заорать что-нибудь, да погромче. Чтоб весь лес знал, весь мир слышал. Разве можно сейчас спать?!
И Джейк сорвался с места, побежал, на ходу расстёгивая на себе рубашку, туда, где сонно шевелилась Чайна.
Всё здесь было, как в рапорте капитана Ламберта. Одна улица, два ряда домов. С этого места и предстояло начинать обработку местности. Но сначала нужно допросить местное население. А какое оно из себя, сержант Рауль Мерконис и представления не имел. Капитан докладывал: все — одни старики…
А хотя… Вот это создание на старуху нисколько не походило.
По улице со стороны леса шла девушка. Ещё издали стало ясно: хорошенькая, хоть и в плаще до пят, и не поймёшь, что за фигура.
Но уж в осанке сержант и так толк знал. А походка, походка — сказка!
Мерконис подобрался, как перед броском, затаился, но тут из-за соседнего дома раздался крик и урчание мотора:
— Куда прёшь, балда?! Своих не видишь?
— Сам встал! Какого чёрта?!
Ребята подгоняли вездеходы и обменивались, как всегда, на привычном им языке. А гриффиточка испугалась, крутанулась туда-сюда, развернулась назад, опять в лес. Испугалась! Куда? Куда ты, крошка?
Мерконис чуть не крикнул ей вдогонку, но вовремя промолчал. Лейтенант (а разве что-то делается без него?) загородил девушке дорогу, заговорил с ней о чём-то. Моторы грохотали, казалось, над самым ухом. А сержант обрадовался, что не вылез раньше времени: чем меньше на глазах начальства, тем лучше.
— Вы из города или здесь проживаете?
Красивая дикарка, глаз не отвести, но растерялась так, что еле шла, казалось, у неё ноги при каждом шаге отнимаются. Испугалась военных или просто новых людей здесь, в этой глухомани?
Лейтенант не собирался завязывать какие бы то ни было отношения с местным населением, но тут не удержался, взял девушку под руку; та даже не сопротивлялась, была в полуобморочном состоянии. И вопроса его будто не слышала. Смотрела себе под ноги, боялась поднять глаза.
— Здесь до трассы, если напрямую, всего ничего. Чужие к вам не заглядывают? Из города, например? Из-за реки?
Он надеялся поймать её на неожиданности. Да и народ этот казался ему простоватым. Зачем их сильно трясти, спрашивать каждого? Можно же просто расспросить ненавязчиво, да и момент подходящий.
Девушка будто вопроса не расслышала, шла всё также молча. Ну и собеседница попалась, подумал лейтенант без раздражения. А может она — того? Нет, скорее всего, языка не знает. Вот темнота! Что же делать теперь? У нас с собой и переводчика нет. А капитан в своём рапорте ни словом не обмолвился. Что они тогда сами делали?
Хотя им тогда не до гриффитов было, это точно. Сделали всё на скорую руку, лишь бы быстрее, ничего толком и не выяснили. Взяли всего одного из всей группы, и того до «психушки» довели. А результат? Ноль! Так ничего и не узнали! А сделали бы как надо, не пришлось бы сейчас тащиться сюда через лес.
Ужас при неожиданной встрече начал медленно откатывать, и мысли в голове стали проясняться. Человек в форме больше походил на сионийца, и был он в посёлке не один, значит, Джейку здесь нельзя появляться никак. Его предупредить нужно. Но как? Офицер продолжал поддерживать её под локоть, держал бережно, но крепко. Начнёшь рваться, объяснять что-то, — заподозрит, вообще никуда не пустит.
Что же тогда делать?
Держаться естественно, как ни в чём не бывало. Пусть считает, что я не знаю их языка.
Солдат становилось всё больше по мере того, как они подходили к центру посёлка. Там уже стоял ещё один транспортёр. Пришельцы копошились вокруг с неспешным и деловым видом, совсем по-домашнему.
Они были в каждом доме, и голоса их доносились, казалось, ото всюду. От знакомой пятнистой формы, от того ужаса, который она обещала, перед глазами плыл туман. Кайна шла и сама не понимала, почему она до сих пор идёт, живёт, дышит. Ведь произошло то, самое страшное, чего она даже представить не могла. Здесь был уже не тот, въевшийся в мозг инстинктивный ужас перед людьми в форме, здесь был страх потерять самое для себя дорогое: потерять любимого, потерять своё, с таким трудом и болью выстраданное счастье, которым самой ей обладать, возможно, считанные мгновения. А незваные гости лишали её и этого… Ну почему они появились именно сейчас? Зачем они пришли сюда именно сейчас?
…Родной дом, родное крыльцо и дерево у окна принесли невольную радость. Где-то здесь её ждёт мама. Здесь, в родных стенах!
Кайна заторопилась, даже солдаты, снующие во дворе, её теперь не так пугали. А-лата была тут же, на улице, стояла, глядя себе под ноги, будто и не видела всей этой суеты вокруг себя, и солдат рядом.
Обыск?! Неужели и здесь всё, как в городе?
При виде лейтенанта сионийцы притихли, только один, с серебряной нашивкой над клапаном нагрудного кармана, вышел вперёд, отчитался.
В этот момент солдаты чуть расступились, и Кайна увидела армейский комбинезон, аккуратно расстеленный на земле у ног А-латы.
— Господин лейтенант, вот, нашли… Случайно наткнулись…
Обрывочные нечёткие объяснения сержанта. Окаменевшее лицо лейтенанта. Посеревшие испуганные лица солдат. И измученное растерянное лицо А-латы. Кайна не сразу поняла, что к чему. Несколько долгих секунд, не моргая, смотрела на огромное грязно-бурое пятно, на смятую ссохшуюся ткань комбинезона, на страшные дырки от пуль.
— Откуда?! — лейтенант подался вперёд всем телом, будто неосознанно хотел приблизиться к А-лате, но не мог перешагнуть через комбинезон, — Откуда, я спрашиваю??
От этого окрика они все вздрогнули: и сионийцы вместе с сержантом, и Кайна, и А-лата.
— Где тело? — глаза лейтенанта светились холодной яростью, обещающей неприятности всякому, кто попытается пойти против. — Откуда здесь форма ниобианского солдата? Когда сюда приходили ниобиане? Сколько их было?.. КТО его убил? И где тело? Куда вы его дели? Ну?! — вопросы сыпались на А-лату как удары, а она стояла, опустив голову, кусая костяшки пальцев.
— Не смейте на неё кричать! — вмешалась вдруг Кайна, — Она не понимает вас… Здесь никто не знает Единого…
Лейтенант обомлел, моргнул растерянно, а Кайна подскочила к матери, обняла, прижимая к себе.
— Мама, я ведь просила… столько раз просила…
На дикарке этой, видимо, и одежды-то было всего ничего. Она обнимала другую, постарше, за плечи и даже не стеснялась своего вида перед толпой солдат. А на самой юбка из одного куска ткани с разрезом от земли до пояса, а выше — ничего! — один лишь плащ.
Лейтенант, смутившись, отвёл глаза, хотя и отметил про себя с раздражением, что пялился почти минуту на девчонку, на её руки, открытые до самых плеч, с нежным золотистым загаром; на её тело, почти не прикрытое плащом, но выставленное на показ без всякого бесстыдства. Здесь была непонятная никому из них естественность, природность дикарей. Он крутанулся на каблуках, ища глазами сержанта Меркониса.
— Обыск проводили?
— В д-доме ещё н-нет… — сержант растерялся так, что даже стал заикаться. Как школьник. И глаза испуганные, будто попался в момент подглядывания за чем-то запретным.
— Так, нечего здесь стоять! — лейтенант обратился уже ко всем рядовым. — Каждый дом обыскать! Каждый угол! И все дворы!.. И внимательно!..
Сержант, берите ещё двоих поактивнее — и всех поселян к «Стиктусу»! Познакомимся поближе… А с этих глаз не спускать! — Кивок в сторону гриффиток. — И ещё, сержант, лес прочесать, хотя бы до канавы… Из местных — никого никуда! Чтоб все здесь были. Всё! Пошли! Даю сорок минут на всё!
Сионийцы поспешили выполнять приказ, а лейтенант, встретив настороженный взгляд молодой гриффитки, произнёс с усмешкой:
— Ну, что, будешь переводчиком?
В его словах не было ни просьбы, ни предложения — один лишь приказ.