— Ну, секрета я в принципе не делал… — чуть слышно себе под нос произнёс Гервер.
— Он передаёт вам «привет» и ещё… ещё он просил сообщить одну фразу. Сказал, когда вы услышите, вы поймёте. «Юлиус был ранен. После операции направлен во Флорену на протезирование. Состояние вполне стабильное, но навестить не мешало бы. И, может, помочь кое-чем…»
Я передаю вам слово в слово. Доктор Хансен сказал, вы знаете, о ком это.
— Да, я знаю… — Гервер сразу задумался, нахмурился, опустил голову. Новость и вправду совсем неприятная. Чутьё не подвело, как и всегда…
Опомнившись через минуту, снова взглянул на полковника, поблагодарил:
— Спасибо, господин Барклиф. Пойдёмте, я провожу вас.
Тот кивнул в ответ с явным сочувствием, но вслух ничего не сказал, повернулся уходить, но тут вдруг заговорил Дэмьен. Он следил за мониторами, а рядом, чувствуя себя лишним, топтался Фереотти:
— Шеф, у нас здесь какая-то странная реакция… На сбои не похоже… Кривая эмоционального состояния скачет… Он же у нас так напичкан сейчас, что не должен ничего чувствовать…
— Да? — Гервер подошёл, опёрся локтем на спинку кресла, поверх плеча ассистента взглянул на экран. — Да всё нормально же! Опять ты со своей излишней осторожностью… — Выпрямился, повернулся к полковнику. — Ничего важного, господин Барклиф. Пойдёмте!
— Вот, сейчас! Смотрите же, док! — выкрикнул Дэмьен, схватив Гервера за рукав халата. — Вы видели? Такой сильный всплеск!.. Он реагирует на наши голоса. Он отлично слышит их…
— Ты считаешь это открытием века? — Гервер сейчас был не в настроении, он всё ещё обдумывал полученное известие. — Для нашего допроса это обычное дело…
— Господин полковник, он реагирует на звучание вашей фамилии, — Фереотти сказал то, над чем Дэмьен ещё думал, и то, что он вряд ли решился бы сказать. — У вас нет знакомых или родственников среди ниобиан или среди Императорских гвардейцев?
Полковник при этом вопросе, не очень-то этичном (впрочем, как и всё, что делал Фереотти), нахмурил брови, поджал губы, как будто оскорбился, но ответил всё тем же спокойным, приятно рокочущим голосом:
— Если вы применяете психоастимуляторы, то в этом нет ничего странного. И вправду, господин Гервер, это обычное дело… Астимуляторы вскрывают глубокие слои памяти… Не думаю, что я единственный Барклиф в этой солнечной системе. Однофамильцы могут быть у каждого…
Спросите его об этом, если вам так интересно. — И тут спросил сам, глянув на подследственного: — Тебе знакома эта фамилия? Барклиф?
Ниобианин медленно кивнул, но потом, словно опомнившись, произнёс почти беззвучно:
— Да!.. Дэвид Барклиф… Лейтенант… военнопленный…
Эти слова, как случайная бредовая смесь срывались с его губ, но никто не слушал их так внимательно, как полковник. Внимательно и с интересом, совсем непонятным.
— Он уже сильно истощён. Не стоит его слушать… Уже больше бредит, чем отвечает… Никакой связи, никакой логики, — Гервер отвёл гостя в сторону. — А вы, я вижу, имеете в этом деле толк… — Кивнул в сторону операционного стола. Полковник что-то ответил ему, но они к тому времени уже скрылись за дверью.
Дэмьен и Фереотти переглянулись и одновременно пожали плечами…
Гервер вернулся через полчаса, заговорил с порога:
— Всё, закругляемся! Хватит! Пора и отдохнуть!.. Последние наши дни распечатаешь, положишь мне на стол в кабинете… Отчёт я напишу попозже, вечером, наверное…
Гервер остановился посреди комнаты, стоял, глубоко засунув руки в карманы халата. Несколько минут в молчании смотрел в лицо спящему пленному.
— Спит… Счастливчик… — а потом вдруг добавил, глянув на ассистента: — Я уезжаю сейчас во Флорену… За всем проследишь сам… Когда приеду, назначу курс реабилитации… А ты пока дай ему какое-нибудь снотворное посильнее… Лучше барбутал. Пусть спит…
— А вы надолго? — Дэмьен немного растерялся. Таким своего шефа он ещё ни разу не видел. — Так серьёзно, да?
— Мой племянник, Юлиус Гервер, бестолковый мальчишка… — ответил Гервер, немного помолчав, обдумывая что-то. — Хотел романтики… Потащился сюда, добровольцем… Здесь, на фронте, романтику искать? Разве есть мозги? В пехоте? Где там романтика? В грязи? В окопах?.. Он уже во Флорене… Я только что с пункта связи… Готовят к операции… Надо ехать! Надо!.. Что я потом его матери скажу?
Да, выглядел он, конечно, не лучшим образом. Уже неделя прошла после всех допросов, а на человека он всё ещё мало походил. Слабое подобие себя прежнего, с сожалением и некоторым разочарованием думал полковник Барклиф, вспоминая фото, приложенное к делу. Сейчас же того недавнего бравого холёного гвардейца было не узнать. Куда подевалась та совсем ещё юная красота и затаившаяся улыбка в широкораспахнутых глазах?
Перед Барклифом сидел предельно ослабевший, похудевший мальчишка в мятой несвежей пижаме. Светлые, давно не чесаные волосы сосульками падали на лоб. Резко обострившиеся скулы, впалые щёки, сухие растрескавшиеся губы и пустые, ничего не выражающие равнодушные глаза.
Он выглядел так, как выглядит каждый после долгой изнурительной, очень тяжёлой болезни. А вообще-то, он выглядел так, как и должен был выглядеть после двадцати дней допросов, после глубокого допроса и психоастимуляторов. Людей после подобных процедур Барклиф видел, и не раз. Опыт у него в этом деле был немаленький.
Несколько минут он стоял у порога, изучая комнату и пленного. Комнатка, конечно, как камера-одиночка. Четыре стены, койка в углу, справа от входа раковина и туалет. Да, скромно, как в тюрьме. Даже сесть некуда.
Барклиф прошёл вперёд, сел на край кровати, спросил ещё, стараясь сохранять вежливое отношение к хозяину:
— Ты не против?
Тот никак не отреагировал на этот вопрос, но вторжение в личное пространство воспринял негативно: отстранился, отполз в самый дальний угол койки, ещё ближе подтянул к груди колени, обхватил их руками. Следил за Барклифом исподлобья, но без любопытства, с прежним равнодушием. Минут пять сидел, совсем не шевелясь, будто и не замечая гостя, казалось, спал с открытыми глазами. А потом вдруг сорвался, резко, с места. Мимо Барклифа. В два прыжка — и к раковине.
Его рвало мучительно долго, но сам Барклиф, сидя к умывальнику спиной, даже не шевельнулся, даже не взглянул в ту сторону.
— Ломка, да? Паршивое состояние…
— Слушайте, что вам надо? — Парень тяжело повалился на кровать, оттолкнул подушку, уселся, подогнув одну ногу под себя, сел так, что они с Барклифом смотрели теперь друг на друга почти в упор. Глаза ниобианина светились раздражением, но зато в них не было больше равнодушия и пустоты. Сам ещё бледный, до зелени, после приступа тошноты, но держится вполне сносно. Можно и поговорить.
— Тебя восстанавливают по ускоренной программе. С сегодняшнего дня инъекции будут проводиться с шестичасовым интервалом вместо вчерашнего трёхчасового. Пока втянешься, будет особенно тяжело…
— Вы пришли, чтоб рассказать мне это? — Парень усмехнулся, скривив губы, отвыкшие за последнее время улыбаться. — Спасибо, мне сразу полегчало…
Барклиф хмыкнул, проглотил иронию молча. Гвардеец оживал, и это радовало.
— Нет! Мне нужна твоя помощь… Поговорить кое о чём…
— Нет уж! Спасибо! Я уже всем здорово помог! Хватит! Наговорились уже!.. До тошноты… — Парень попытался рассмеяться, а голос у самого сорванный, хриплый, севший, как после долгого крика. Замолчал, отвернулся.
— Я — Барклиф. Тебе что-нибудь говорит эта фамилия? — представился полковник, с минуту помолчав. — На допросе ты называл Дэвида Барклифа…
— Я многих называл. Ну и что? Смотрите отчёты. — Гвардеец смотрел куда-то в сторону, мимо гостя, поверх его плеча. — Я больше никому ничего рассказывать не собираюсь…
— Того, что мне нужно, в отчётах нет. — Голос Барклифа сохранял терпеливые нотки, но чувствовалось, что это спокойствие — результат больших усилий.
— А что тогда вам ещё от меня надо? — Пленный вскочил, заходил по комнате, сжимая ладонями пульсирующие болью виски, неслышно ступая босыми ногами по пластиковому покрытию пола. Три шага до умывальника — и обратно! Едва не касаясь плеча Барклифа. Полковника начало раздражать это движение, он порывисто выпрямился, так, что ниобианин чуть не толкнулся ему в грудь. Остановился, опустил руки, опять начал: