Джейк по пути успел передумать о многом, даже Совет на Фрейе, и тот вспомнил. Голограмму Гриффита и Радужный Хребет — цепочку гор на северо-западе континента. Прикинул, где примерно находятся города Чайна-Фло и сионийская Флорена, как протекает Чайна, и как они идут, вот, сейчас готовить к обороне рудник. Ведь рудник этот должен быть как раз в горах.
Он думал о родителях: о вечно занятой матери, об отце, об их жизни, думал так, словно понимать начал этих людей по-другому, будто взглянул на них с другой стороны. Общих интересов почти нет, вместе время не проводят, встречаются и то не каждый день… Что их держит вместе, что их связывает? Любовь? После стольких-то лет? Или привычка?.. Почему он не думал об этом раньше? Даже внимания не обращал на все эти «мелочи». Как они прощались всегда перед отъездами… Как встречались… Как вместе ходили на приёмы и выставки… Редко, правда, но ходили ведь!
При этих мыслях, при всех этих воспоминаниях сердце защемила тоскливая боль утраты, такая особенно ощутимая именно сейчас, когда он всего этого лишился… Как же много он потерял за годы службы в Гвардии! Ведь даже самые близкие люди, родные люди — отец и мать — остались чужими, непонятными, неразгаданными!
Невероятно сильно захотелось домой! Именно — домой! В свою квартиру!.. И знать, что мать, как и раньше, как прежде, ещё в детстве, за компьютером, за рабочим столом, а отец — в соседней комнате — просматривает записи с новостями, устаревшими уже новостями за время его отсутствия. И сам ты занят какой-нибудь ерундой, тихо возишься в углу, но стоит оторвать взгляд, поднять голову — и вот они рядом: мать — тук-тук по клавишам, а отца не видно, лишь ночник горит, и голос диктора чуть слышно, общим фоном.
И в такой момент откуда-то изнутри выплывает горячая, обжигающая волна, перехватывающая горло, — детское счастье! Радость за то, что ты — неотъемлемая часть этих людей, что ты не одинок в мире, таком огромном и непонятном с позиции пятилетнего ребёнка.
Почему же сейчас вспоминается только детство? Именно эти годы? Старший возраст стёрла, заслонила Гвардия! Взрослая самостоятельная жизнь.
…Знакомый звук, издаваемый движущейся машиной, оторвал от мыслей, заставил вспомнить о настоящем, от которого никуда не денешься. Взмахом руки Дюпрейн приказал остановиться, а потом опуститься на землю. И всё без звука, без шороха! Они были в низинке, в овражке, почти не заметном на первый взгляд, а дальше, если пройти вперёд, за деревьями можно было разглядеть высокую насыпь магистрали. Оттуда-то и доносились звуки моторов, людские голоса. Там были люди! Первые люди за третьи сутки, но им вряд ли кто из команды обрадовался. Наоборот! Эта близость только добавила напряжённости, её больше натянула нервы, и без того реагирующие на малейший шорох.
— Ну, вот и прошли, можно сказать, самый лёгкий участок пути. — Дюпрейн усмехнулся, окинул своих подопечных взглядом, немного задержался на лице Алмаара: «Как он? Можно ли доверять после всего, что было? Не выкинул бы чего, не подвёл бы остальных ребят…»
— Проверить теперь нужно, что да как! Не соваться наобум… — капитан ещё внимательнее вгляделся в лицо каждого. «Одному идти нельзя. Нужен второй! Такой, на кого можно рассчитывать, кому можно доверять. Неплохо бы, конечно, Тайлера. Он — парень подготовленный и показал себя неплохо… Ну, а если не вернёмся? Нарвёмся на патруль? Сгинем оба! Что с остальными станет? Разбредутся же кто куда. И ещё Алмаар этот! Сволочной тип, ничего не скажешь. А если его и взять?! Поглядеть, как он поведёт себя, когда опасность рядом, настоящая опасность, а не просто разговоры. Пусть поймёт, что мы здесь не в игрушки играем. Это не игровой зал, стрелять будут боевыми… А если что, — пристрелить никогда не поздно. Ну, если и эту проверку не выдержит…»
— Так, сидеть тихо, громко не разговаривать, не курить, никуда не уходить. Понятно? — Дюпрейн поднялся, стягивая с плеч лямки рюкзака, проверил автомат, придирчиво щуря левый глаз. — Алмаар — со мной! Тайлер за старшего!
Янис сидел, крутил в руках свою кепку и аж вздрогнул от неожиданного приказа, когда услышал свою фамилию. Посмотрел на капитана снизу в ожидании подвоха, розыгрыша или злой шутки, но тот смотрел серьёзно, зло поджав губы:
— Дважды я приказы обычно не повторяю!
Янис намеренно медленно надел кепку, поправил её за козырёк, подхватил свой незаряженный автомат, легко поднялся в полный рост и только потом посмотрел на Дюпрейна. «Враги! Смертельные враги! Ни один другому уступать не собирается, — Подумал Джейк, провожая их глазами, — Плохо, когда даже в такой маленькой команде нет единства и взаимопонимания».
— Ох, не кончится добром всё это дело, — сокрушённо покачал головой Кордуэлл. Он думал о том же, и тоже был недоволен.
Лишь Моретти, вечно беззаботный, поймал какого-то мотылька, но не раздавил его, а, аккуратно взяв за крылышки, внимательно рассматривал, приблизив насекомое почти к самому лицу, крутил перед глазами. Увлёкся, одним словом. Джейк привстал на одно колено, смотрел в ту сторону, куда ушли Алмаар с капитаном, прислушивался к каждому звуку. До магистрали отсюда — чуть больше 30 метров, деревья редкие, даже пятна движущихся машин просматриваются. Уровень дороги немного выше, и кустарник плотный, если захотеть, у самой обочине можно подобраться — никто не заметит. Моторы ревели, казалось, совсем рядом!
И почему такое движение интенсивное? По этой магистрали и раньше много ездили, но сейчас же — через каждые две минуты. Даже чаще! Как будто колонна движется. Куда они все разом снялись? В Чайна-Фло?
В рёве моторов он сумел различить гул армейских сионийских бронированных вездеходов. Скверное дело! Что-то в мире происходит, что-то серьёзное. Та бомбёжка — не единственная примета войны! А здесь они даже не в курсе событий. Выпали из истории за эти три дня, хотя… Не эту ли историю нам писать своими руками? Тот титановый рудник — наша история! Не зря же Его Величество так не хотел отдавать его сионийцам. Важный объект! Обороны требует.
— Слышь, Тайлер, — позвал Моретти лениво, словно совсем и не переживал за своих, за капитана хотя бы. — А правда, что ты с Ниобы?
— Правда! Ну и что? — Джейк сначала ответил и потом лишь подумал: откуда он знает.
— И то, что ты из Гвардии, тоже правда?
Джейк медленно опустился на подогнутую ногу, перевёл глаза на Марио. Тот улыбался с недоверием, словно во лжи уличить пытался, и курил! Курил, осторожно выдыхая дым в рукав. И Кордуэлл тоже курил, правда, так же: в рукав, скрытно! Но это только им так казалось, запах табака разносился далеко вокруг, могли и на дороге заметить неладное. Джейк удивился невольно, почему сам не почувствовал, рядом же сидит!
— Ребята, сигареты уберите!
— Да ладно! Он не узнает! И так четыре часа — ни одной сигаретки! Сил больше нет, — они зашептали разом, перебивая друг друга, разгоняя дым руками. И Джейк уступил, опять отвернулся. Он всё ждал возвращения Дюпрейна, переживал и мысленно молился за их удачу. «Янис же без единого патрона! Да и злые они оба, как бы чего не вышло!»
— Слышь ты нас, Джейк! — Кордуэлл спросил уже чуть громче, настойчивей, а Марио добавил: — Правда, да?
— Кто вам сказал? — Джейк резко развернулся, рассерженно сверкнул глазами: «Зачем им это? Особенно сейчас…»
— Алмаар заикался, ещё в первый день, — Моретти хитро прищурился, улыбнулся. — А я всё ходил, присматривался… Внешне, вроде, и похож на гвардейца… Они все там такие, как ты, как Алмаар… Только вот одного не пойму: как ты здесь оказался? На Гриффите? В пехоте?..
— Вот у Алмаара и спроси! Он лучше всех знает… — Джейк не хотел говорить об этом и ответил резко, почти агрессивно, но Моретти только неслышно рассмеялся; рот открыл, хотел ещё о чём-то спросить, но ему не дали: Алмаар, запыхавшийся, взволнованный, рухнул рядом. Только вспомнили, как говорится…
— Я кому говорил: не курить! — Дюпрейн не успел появиться, как начал с упрёков. Он бы зол, раздражён, чем-то расстроен. Просить его было бесполезно, неприятности одни зарабатывать на свою голову. Моретти и Кордуэлл принялись тщательно уничтожать недокуренные сигареты, а Янис смотрел на них с нескрываемым сожалением, почти с завистью. Сглотнул судорожно, глядя голодными глазами. Сам он остался без сигарет — спасибо Дюпрейну, но попросить и, тем более, подбирать окурки было ниже его самоуважения.