— Было бы… А так! — Янис подкинул ловушку в ладони, поймал её пальцами за одну из игл, снова подкинул, улыбаясь. — Была бы ещё одна, можно было бы пожонглировать! — и он непринуждённо и легко рассмеялся, словно и не был на волосок от мучительной смерти. Ну что за легкомысленный тип!
А Джейк поднялся и почему-то вздохнул.
— А ты испугался, гвардеец, да? — Алмаар посмотрел на него с прищуром, снова стал наглым, почти циничным, — прежним, таким, каким и был всегда, а в глазах — старая, знакомая давно насмешка, — Зря! Я со всей этой электронной дрянью на «ты»! Сам бомбочки мастерил… Мы однажды даже магазин так ограбили… — хохотнул, вспомнив что-то из своего богатого прошлого. — Бахнули несколько раз, а народ решил, что это неопротестанты… Все разбежались кто куда, попрятались… Бери, что хочешь…
Правда, мне это потом боком вышло… Полгода в исправительном лагере парился… Поймали, сволочи!..
— А почему ты тогда ничего не сказал, когда мы мины снимать ходили, у магистрали? — перебил его Джейк.
— А кто меня спрашивал? Капитан? Да он на меня даже не глянул!.. Да и не пошёл бы я с ним никуда!.. — крикнул вдруг Янис зло, сверкнул глазами непримиримо, тут же стал совсем другим, раздражённым и нервным, подкинул ловушку в руке, зло глянул на неё и поджал губы, будто думал: не зашвырнуть ли её куда подальше, в кусты, например… До такой степени разозлился всего из-за одного вопроса, где было упоминание про капитана…
Они стояли друг против друга и глядели исподлобья, зло, с вызовом, снова лютые враги, когда немного в стороне за спиной Джейка щёлкнул предохранитель автомата. Алмаар перевёл взгляд, глянул поверх плеча Джейка, и тот ещё по взгляду Яниса понял, кого он там увидел: капитана! Это и вправду был он. Злой, порядком измотанный, на взводе, но всё тот же капитан Дюпрейн.
— Все живы? Все здоровы? — сразу же начал с вопросов, Прошел вперёд, раздвигая кусты рукой, но автомата не опустил, всё ещё прислушивался и вглядывался в рассветный сумрак. Остановился и разом побледнел, уставившись взглядом в сенсорную ловушку в руках Алмаара.
— Господин капитан, арестованный Алмаар отключил её. Она безопасна… — доложил Джейк. Дюпрейн некоторое время смотрел Янису в лицо немигающими глазами, словно хотел вывести на чистую воду какой-то скрытый обман или подвох, но спросил лишь, и спросил довольно строго:
— Где твоё оружие, арестованный?
Алмаар, не говоря ни слова, разжал пальцы и бросил ловушку под ноги, развернулся и пошёл собирать свои вещи, а Дюпрейн, глядя на ловушку с недоверием, спросил:
— Это правда?
— Да, господин капитан!
— Сам Алмаар?!! — Дюпрейн в упор смотрел на Джейка, перевёл взгляд на Яниса; тот уже шёл им навстречу с автоматом и рюкзаком.
— Инъекцию все сделали? — спросил хмуро капитан, когда они уже все четверо стояли перед ним. Он долго собирал их, разбежавшихся по лесу, уже и не надеялся увидеть снова эти ставшие родными лица, но даже Алмаар был здесь. Хотя куда он теперь денется?..
«Способный, однако, парень. Если Тайлер правду сказал… Интересно, и почему это он остался, почему не ушёл, пока случай представился? Мог же попробовать пройти сквозь „кольцо“!» Дюпрейн посмотрел Алмаару в лицо, долго, пристально, всё хотел угадать самые сокровенные его мысли, но тот ответил равнодушным отсутствующим взглядом, так, будто капитан был стеклянным, или его вообще не было, а сам с ленцой жевал в это время какую-то травинку. Равнодушная сволочь с вечной презрительной ухмылочкой! Дюпрейн разозлился неожиданно, его взбесила эта его вечная беззаботность, равнодушие, напускная небрежность во всём: во взгляде, в наклоне головы, в ухмылке, во всей фигуре… Ведь они же все по уши в этом дерьме благодаря этой скотине! И он, что же, ещё и выбраться отсюда живым рассчитывает?!! Ну, уж нет! «За любого из ребят всё сделаю, но ты… Ты же, сволочь, даже доброго слова не заслужил. Тебя же убить мало!»
— А к тебе, арестованный Алмаар, у меня личный вопрос! — Дюпрейн подошёл к нему почти вплотную, глядя при этом прямо в самые зрачки. От его внимательного взгляда не ускользнуло, как сразу же напрягся солдат, стиснул челюсти, но остался прежним. «Ведь это только шкура у тебя такая! Я же вижу, когда тебе страшно… И не нужно кривиться с усмешкой…» — Кто разрешал тебе прикасаться к ловушке? Я разрешал тебе обезвреживать её? Или тебе плевать на старших по званию? Ты подводил всю группу, а не только себя и рядового Тайлера, нас слишком мало, чтобы так глупо рисковать!.. Мы живы только тогда, когда все вместе, когда все мы стоим друг за друга… Тебе это понятно? Я вполне доступно для тебя объяснил? — а потом добавил решительно, — Глупости в своём отряде я делать не позволю! Ясно?!
И вообще все эти твои штучки — всего лишь мальчишество и глупая бравада! Показуха! — закончил капитан почти шёпотом, и так видя, как посерел Алмаар лицом. Дюпрейн понял: это уязвленная гордость плещется сейчас в его глазах, холодных и синих, как она сменяется ненавистью. Злой, беспощадной! «Ну, скажи хоть слово — и я пристрелю тебя! Я же очень долго ждал этого момента, хоть и не мог на него решиться! А сейчас он наконец-то настал. Сейчас я сделаю это без сожаления! Как же ты мне надоел… Ну, дай только повод! Хоть одно слово, хоть один жест неповиновения…»
Сухие губы дрогнули. Алмаар готов был сорваться, но в последнее мгновение отвёл взгляд, промолчал, кусая губы чуть ли не до крови. Он сдержался! Он оказался сильнее, чем рассчитывал Дюпрейн, и понимание этого отбило желание говорить что-то ещё. Что толку? Зачем? К чему все эти стычки? Что они теперь в их положении могут сделать? Мы же теперь все в одинаковых условиях, все мы равны перед судьбой. И не известно ещё, чем всё это закончится, а эти противостояния не приводят ни к чему, лишь силы зря тратятся и нервные клетки горят.
— Алмаар, идёшь со мной! Остальные — ждать нас здесь! — Дюпрейн отвернулся, встал к ним всем спиной, прямой, почти тощий, но твёрдый и упрямый, готовый идти до конца, каким бы он для них ни был.
День проходил в томительном и тоскливом ожидании. Лес молчал впервые за все дни, настороженный, напуганный присутствием человека. Где — нигде робко перекликались птицы, неприметные и голосистые, они осторожненько перепархивали с почти неслышимым шелестом крыльев. Ветра не было, листья на деревьях висели неподвижно, и даже грохот отдалённых машин, проезжающих по магистрали, и окрики сионийских солдат доносились сюда.
Воздух, тяжёлый и душный, обволакивал плотным и густым одеялом, он совершенно не давал ни свежести, ни прохлады. Весь день хотелось пить. Только — пить! Потому что о еде уже никто и не вспоминал. Всё, что можно было съесть, съели ещё вчера вечером. Но и воды у всех оставалось совсем по чуть-чуть, её экономили и берегли.
Капитан с Алмааром ещё где-то бродили, хотя времени было уже далеко за полдень. Что было в мыслях Дюпрейна, никто не знал. Зачем он пошёл, что он задумал и задумал ли вообще что-нибудь?
Моретти и Кордуэлл докуривали последние сигареты, приглушая этим чувство голода, убивая бестолково и медленно тянущееся время ожидания. Дым разгоняли руками. Эта осторожность была теперь заметна в поступках и действиях каждого из них. Но это был не страх, который пытался вколотить в их головы капитан. Просто они научись понимать цену всякой мелочи: сказанному громко слову, звонко треснувшей ветке, чётко оставленному следу ботинка в мягкой земле, надломленной ветке или примятых невзначай листьях. Всё это было теперь против них!
— Духота-то какая! — фыркнул Моретти, загребая листьями окурок, как можно неприметнее засыпая место ухоронки трухой из прелой листвы и лесного сора.