Первый оборот никому не дался легко. Тому, кого зовет тьма, превратиться, когда луна на пике, практически невозможно. Надо буквально вывернуться наизнанку. Проделать то же в четырнадцатилетнем возрасте, впервые…
За пределом наших способностей. Невообразимо. Я стала свидетелем чуда. Дважды, ведь пантера не тронула меня.
— Лукас вступился, — закончила звенящим голосом, заново пережив трагедию того вечера.
Маркус молчал.
— Ему повезло, — пророкотал он после долгой паузы. Рука, белая от напряжения, лежала на обтянутом серой тканью колене. — Смерть была быстрой. Я не был бы столь милосерден.
Я ему верила. Слышала в голосе обещание бесконечных пыток. Его отклик странным образом ослабил натянутую внутри пружину, оросил живительным дождем выжженную пустыню в треть сердца. Я поймала его губы, крепко сомкнутые, провела ладонью по колючей щеке. Выразила признательность, как умела: неторопливой лаской, тенью рая. Он недолго сопротивлялся, открываясь моим ищущим, настойчивым прикосновениям. Дозволяя распорядиться им по своему усмотрению.
Доверяя себя. Без ограничений и контроля.
У меня кружилась голова и перехватывало дыхание. Дрожали руки и бегали зрачки. Никогда еще я не ощущала столь остро его присутствие, каждый дюйм обнаженной кожи под чуткими пальцами. Родинки, шрамы, рельеф фигуры, завораживающий взгляд темнеющих глаз.
Эмоции, вспыхивающие, когда мы становимся единым целым.
Удовольствие, искажающее мужественные черты.
Несвойственная ему нежность, находящая путь наружу.
Больше, чем секс.
13
Рассвет был удивительно красив. И беспощаден. Таяло в стекле смутное отражение свисающей c постели руки — Марк мирно спал. Где-то в развалинах старого монастыря Лукас потягивался на изодранном матрасе, чихал из-за щекочущих рецепторы перьев. Дежурящий поблизости Сол боролся с дремотой, попивая из бездонного термоса кофе.
Солнце поднялось выше, окончательно рассеивая мужской силуэт. Я глубоко вдохнула и задержала дыхание. Это опасное заблуждение — чувство комфорта, которое норовило окутать меня в его присутствии. Искусить картинками безбедной жизни, иллюзией заботы. Обещанием невозможного будущего.
Шумно выдохнув, я прошлепала босыми ногами к ванной комнате. Марк отреагировал мгновенным острым взглядом из-под прикрытых век, но, опознав меня, зевнул и перевернулся на другой бок.
Умываясь, обнаружила на теле россыпь маленьких синяков. Один бесстыдно красовался на шее пониже уха. Я наложила тон, пользуясь приобретенной для воскресного вечера косметикой, но, когда свет падал определенным образом, засос отливал томной синевой. Пришлось смириться.
Хотя Сол непременно сообщил бы, если бы что-то произошло, я всё равно не находила себе места и хотела увидеть Лукаса как можно раньше. Убедиться, что он в порядке. Я планировала одинокую прогулку, но к моменту выхода из ванной застала Марка уже полуодетым.
Городок безмолвствовал. По крайней мере здесь, на юго-западной окраине, вплотную примыкающей к лесу. Сонную тишину нарушал разве что ровный гудящий звук, становящийся громче с каждой минутой. Марк прищурился, изучая горизонт: кажется, мы мыслили в одном направлении.
И да, это оказались мальчики.
— Так и думал, что найду тебя на пороге, если не поспешу, — хмыкнул Сол, обмениваясь рукопожатием с альфой, пока я придирчиво осматривала Лукаса.
Мальчик сиял.
— У меня хвост — вот такой! — Он поднялся на цыпочки, почти подпрыгивая от восторга. — А когти длиной с ладонь!
— Знатные, — согласился Сол и добавил специально для Марка: — Гобелену Святого Франциска пришел конец. Хотя часть с волком почти не тронута.
Историю о монахе, осенившем крестным знаменем волка-людоеда и заключившего соглашение о мире, я помнила в общих чертах, а вот гобелен мне никогда не нравился. Ткач изобразил позу зверя униженной, лицо святого — злобно торжествующим, хотя легенда повествовала скорее о равноправном сотрудничестве, нежели подчинении вопреки воле.
— Я видел в темноте, — похвастался Лукас. — Реально видел! И запрыгнул на арку посередине, на самый верх!
— Еще он качался на люстре, — наябедничал Сол с улыбкой.
Я представила крупную кошку, балансирующую на древнем кованом монстре с углублениями для свеч, по недоразумению сохранившемуся почти в первозданном виде, и прыснула.
— Как же ты оттуда слез?