— Дэстор Мангон, с вами всё в порядке? — Олег почти закричал, но осекся под строгим взглядом Ольги, которая спрыгнула с водительского сиденья.
— Это ещё кто? — не особо дружелюбно спросила она.
— Это Олег, наш водитель. Мы наняли его, чтобы удобнее было передвигаться по Москве, — Таня решила не говорить, что Олег в курсе, кто такой Мангон, и путешествий между мирами, но особых иллюзий не питала: люди вроде Ольги быстро всё разнюхают. — Не волнуйся, — она тронула Олега за локоть, желая успокоить, — с нами всё в порядке.
— Твари… Они прорвались! Я пытался что-то сделать. Я хотел забрать вас, но не успевал. Не знал, куда лететь в первую очередь.
— Мы знаем. Но уже всё в порядке, — она нашла в себе силы улыбнуться.
— Татана, время, — мягко напомнил Мангон.
Желудок свернулся в ледяной клубок. Таня буквально кожей чувствовала, как утекают минуты.
— Да, точно. Олег, через час Мангон должен быть на другом конце Москвы, — она не стала упоминать о портале, пытаясь защитить его. — Поможешь?
— Конечно.
Таня повернулась к Мангону. Он показался вдруг таким чужим в темном московском дворе, будто был ненастоящим. А может, ненастоящей была Москва,так, нарисованный фон, натянутый на зелёный экран. Адриан смотрел прямо на неё, и обычное его спокойствие трескалось, и за ним проглядывали беспомощность и отчаяние. У Тани закружилась голова, грудь сдавило от приближающегося приступа. Она шагнула назад. Проклятье.
— Татана, — Адриан протянул руку. Вот и всё. — Мне пора. Давай покончим со всем быстро…
— Я купила кое-что для Жослена, — перебила Таня. Вид у неё был при этом самый несчастный. — Я схожу домой, принесу. Это пять минут. Подождёшь меня?
Адриан качнул головой, грустно улыбнулся.
— Татана, у меня мало времени…
Снова проклятый желудок, будто льда в него насыпали.
— Я знаю. Я быстро. Только не уезжай. Пожалуйста, не уезжай.
И она развернулась, как в прорубь прыгнула, и оставила Адриана во дворе в компании странной Ольги и не менее странного Олега, а сама побежала по лестнице наверх, перепрыгивая через ступеньку. Ждать лифт не было никаких сил.
“Вот и всё. Он уходит. Не может быть”.
Сердце билось изо всех сил, разгоняя кровь, и та оглушительно стучала в ушах: “Не может. Быть. Не может. Быть. Не может. Быть”.
Дверь не была заперта. Ручка легко поддалась, и на лестничную площадку упала полоса света. Таня шагнула в коридор, и из кухни тут же показался отец. За его спиной виднелась встревоженная Любовь.
— Танюха! Всё в порядке?
— Да. Свадьба затянулась, — она облизала пересохшие губы, запустила руку в волосы, потянула их. — Адриан. Он уезжает. Я пришла за сумкой. Там краски, карандаши для нашего друга. Он, знаешь, художник, — сказала Таня и осталась беспомощно стоять у двери.
— Черная такая? В твоей комнате? — понял отец и вернулся через минуту, держа в руках большую холщовую сумку, набитую масляными красками, пастелью и карандашами. Таня взяла её, забросила на плечо. Вцепилась в ручки похолодевшими пальцами и замерла, во все глаза глядя на отца. Повисло тягучее молчание, в котором вязли секунды.
— Так что же, — не выдержала Любовь, — ты проводишь своего друга и вернешься? Нам всем спать пора.
“Провожу его, — подумала Таня. — Адриана. Попрощаюсь с ним. Навсегда. Вернусь в свою комнату, в свою постель. Завтра надену джинсы и поеду к этому Добрыне. Они меня не отпустят. А Адриана больше не будет. Никогда не будет”.
Думала и смотрела во все глаза на отца. И он понял. Знал с самого начала.
— Нет, Люба, Таня больше не вернётся, — сказал он.
— Да как же это так? — всплеснула руками Любовь.
А у Тани внутри что-то оборвалось. Огромный камень скатился с души и помчался, сминая всю её решимость, и самообладание, и спокойствие. Губы предательски задрожали, и из глаз потекли слезы, оставляя некрасивые чёрные дорожки.
— А вот так, — Григорий не сердился и как будто даже не печалился. — Дети вырастают, Люба, и им нужно уходить из дома. Так и должно быть. Это правильно.
— Папа, — выдавила Таня и больше не смогла ничего сказать. Бросилась вперёд, повисла у отца на шее и разрыдалась. Она заливала его тельняшку слезами, горькими слезами раскаяния и прощания, не замечая, как тяжёлая сумка впивается в бок. И в морщинах Григория блестели слёзы, когда он поглаживал вздрагивающие плечи дочери, и тогда Любовь обняла их обоих, даря тепло и поддержку, которых им обоим так не хватало.
— У вас есть время? Хоть чай на дорожку выпить? — наконец спросил отец, когда слёзы иссякли, сменившись тоской и усталостью.