— Да, — ответила Таня, нажимая на неё. Раздался шум мотора и дребезг старой кабины. Её так и не заменили. — Вот так богато мы живём.
Шестой этаж. Она даже не задумалась, нажала по привычке. Волнение нарастало и вскоре стало практически невыносимым. Сердце билось, как у кролика, часто-часто, ладони вспотели, пот выступил и на лбу. Он быстро остыл и неприятно холодил кожу. Дышать стало труднее.
“Чёртовы приступы!” — зло подумала Таня и решила, что не позволит панике взять над собой верх. Она старалась не думать о том, что приступы начинаются, не спросясь, затапливая сознание и лишая воли.
Знакомая дверь. Чёрный металл с рамкой. Хромированная ручка “под серебро”. Коврик не знакомый, чужой. Таня замерла перед дверью, не в силах пошевелиться.
— Татана, как ты? — шёпот коснулся уха, руки — тёплая и металлическая — легли на плечи.
— Я не могу, — голос оказался хриплым. — А что если… его там нет? У него было больное сердце. Моё исчезновение… Вдруг он не пережил? И там сейчас другие люди, а он… он… — договорить не получалось: ужас сдавливал грудь.
— Тогда я буду рядом, — вкрадчиво проговорил Мангон. Он стоял сзади близко-близко, прижимаясь животом к её спине, будто защищая от всего мира. И от чего бы её защищать в обычном подъезде многоэтажки? Но Мангон что-то знал, чувствовал и не двигался с места. — Дыши глубже. Куда надо нажать? Сюда?
Он дотянулся своими длинными ухоженными пальцами до обычного дверного звонка, и этот диссонанс немного отрезвил Таню. Если уж стало вероятным, что прекрасный Адриан Мангон стоит на пороге её дома, может, и отец жив?
За дверью раздалась знакомая трель звонка, но после неё долгое время было тихо. Таня обмирала, и волнение её стало так велико, что в какой-то момент она просто перестала его чувствовать.
А потом послышались неспешные шаркающие шаги.
— Двенадцать ночь на часах! — мужской голос был едва слышим. — Совсем страх потеряли.
Сердце замерло, а потом сорвалось, отбивая бешеный ритм. Таня обернулась, посмотрела на Адриана.
— Это он! — зашептала она.
— Кто там? — голос Григория Синицына звучал недовольно, сонно.
— Папа… Папа, это я, — сказала Таня. — Я вернулась.
Ну вот и всё. Сколько ночей она мечтала о том моменте, когда сможет произнести эти слова. Сколько раз шептала их самой себе, цепляясь за память о доме, как за последнюю спасительную веточку. С какой нежностью хранила в сердце образ отца. Наконец дома. И несмотря на волнение, момент оказался разочаровывающе прозаичным: ни фанфар, ни дрожи земли, только подъезд, запах мусоропровода и тусклая лампочка. Какая ирония.
Звякнула цепочка, торопливо повернулась защелка раз, второй. Дверь распахнулась так резко, что Тане пришлось отскочить.
— Танька? — хрипло спросил отец. — Это правда ты что ли?
Отец постарел. Будто прошло не шесть лет, а шестнадцать. На голове волос осталось совсем немного, и те были седые. Лицо избороздили морщины, особо глубокие, горестные залегли вокруг рта. Сам рот кривился на одну сторону, уголок сполз вниз. Но голубые глаза смотрели с простого лица так же проницательно, как раньше. Одет Григорий был в майку и семейные трусы: он забыл, что надо бы натянуть штаны.
Таня была готова разрыдаться. Она смотрела на папу, и сердце её умирало от любви и сочувствия. Еще немного, и она бы сорвалась в настоящие рыдания, но тут Григорий охнул, схватился за грудь, сминая майку, и принялся оседать на пол.
— Папа! — закричала Таня, едва ли заметив, что кричит на драконьем.
Адриан обогнул её и быстро подхватил Григория, не позволив упасть. А Таня замерла, будто парализованная, от страха и растерянности.
— Скорее. У вас есть лекарства? — тон Мангона был деловым и сухим.
— Есть. У папы всегда был валидол. И соли должны быть, — “нашатырный спирт” напрочь выветрился из памяти, уступив допотопным илибургским “солям”. — Сможешь дотащить его в комнату?
— Легко, — ответил Адриан. — В какую?
Таня усмехнулась. “В какую”. Как будто в старой квартирке в спальном районе Москвы был большой выбор комнат.
— Вон туда, прямо.
Стоило перешагнуть порог, как в нос ударил знакомый до боли запах — родной запах дома. Сколько дорог не пройди, сколько сапоги не топчи, а стоит только почуять его, так сразу все из головы выветривается, и сердце замирает так сладко и так тоскливо. Дом.
Таня тряхнула головой. Не до сантиментов ей было, успеет ещё и рассмотреть родные комнаты, и вдоволь повспоминать. Не снимая обуви, она прошла на кухню и замерла: здесь все поменялось. Исчез знакомый до боли советский гарнитур в крапинку, на смену ему пришли простые пластиковые фасады, которые однако выглядели чистенько и мило. Таня неуверенно протянула руку к дверце, будто та могла укусить, и резко распахнула её. За ней не оказалось привычных чашек, и коробочки с таблетками и заветным флакончиком валидола тоже не было. Паника коснулась её разума липкой ладонью. Что делать? Где искать лекарства?