Журити — поразительная птица, которая позволяет охотнику приблизиться, но только для того, чтобы дать ему возможность услышать внезапный шелест крыльев, настолько быстрых, что за их взмахом не в состоянии уследить человеческий глаз. Точно так же вел себя и Блондин. Он мог в любой момент вернуться в машину и удивить внезапностью своего поступка. Мог сказать прекрасные слова, глядя на звезды; сравнить их с горящими концами стрелок, указывающих направление путникам, терпящим кораблекрушение, или одиноким полуночникам, заблудившимся на потаенных тропинках. Но тут же он мог совершить насилие, проявив при этом зверскую жестокость.
В общих чертах я представлял себе историю его жизни, но в то же время в ней для меня оставались и громадные пробелы. Видел контуры, которые вдруг теряли четкость. Например, я видел лицо, но ему не доставало конкретности: точного цвета губ, характерной утонченности линий, очерчивающих прямой нос, роскошной белокурой шевелюры, форма которой зависела от того, как он был причесан. Я даже не мог сказать, какими были его брови, — густыми или редкими.
У меня в памяти не зафиксировался изменяющийся цвет его бегающих зрачков, производивших впечатление, что они видели больше, чем он способен был понять. А вот крепкие и ловкие руки, совершая грубые и насильственные действия, не давали повода для какой бы то ни было неопределенности в оценках. В его рукопожатии сразу же обнаруживались все недостатки и достоинства мужского характера. В то же время чувствовалось, что произносимые им слова идут не от сердца. Однако действовал он по наитию и только потом задумывался над совершенным поступком. Такие могучие и непосредственные порывы духа приводятся в движение огнем, воодушевляющим ангелов на добрые дела. Но в случае с Блондином никогда нельзя было знать, когда ангел изменяет своей природе и действует как демон.
Несмотря на все мои старания вскрыть мотивы его необузданности, я все же не понимал этого человека. Я знал, что само его присутствие вредило мне. Идти пешком, терпеть какие угодно лишения в полном одиночестве, но на шоссе, ведущем к намеченной цели, было для меня предпочтительней, чем оставаться с ним в машине. Тем не менее, Блондин находился рядом. И нужно было терпеть его, как терпят каплю желчи во рту.
Я решил выйти, но он, снова застав меня врасплох, первым открыл дверцу и уселся на свое место. Я спокойно остался внутри и смог даже угадать направление его мыслей. На мой взгляд, скорее всего он должен был думать о своей умершей матери или о Жануарии. Это было единственным, что могло бы меня волновать в его положении, и как бы предопределялось тем, как сложилась его судьба. И я не ошибся. Блондин вдруг посмотрел на меня и спросил, жива ли еще моя мать.
Сказав, что жива, я добавил, что ее мне очень не хватает и что, уходя из дома, я оставил ее плачущей на старом диване со стонущими пружинами, даже не обняв на прощание, чтобы еще больше не растравить сердце ни ей, ни себе самому. Уезжая в Сан-Паулу, сын бросал ее. «Неблагодарный», — беззвучно кричали мы оба. Но я уже и тогда знал, что никто из нас не виноват, и говорил об этом с Лауру — моим другом из Писи. Правда, с ней оставались две мои сестры, мой отец и бабушка Кабинда. Однако больше всего меня успокаивало то, что я должен был вернуться из Сан-Паулу в Сеара скоро, — вот только устрою свою жизнь, — с деньгами и с профессией в кармане. Я даже планировал преподнести ей сюрприз, приехав накануне рождественских праздников. Во всем новом, в белой тройке и черных сверкающих ботинках, выйдя из вестибюля аэропорта… Конечно же, я должен был прилететь на самолете, чтобы успеть. Накануне Рождества, когда люди собираются дома всей семьей и отмечают рождение Того, кто… Но как и когда я попаду туда теперь?
Дальше я не осмелился распространяться на эту избитую тему, а Блондин продолжал молчать. Мне было неясно, находится ли он под впечатлением моего рассказа или с головой погрузился в свои собственные переживания. Возможно, что такой разговор был ему нужен. Не знаю. Преодолев сомнения, я снова начал говорить, но уже о другом, — о том, как реальная жизнь подправляла мою мечту, о вынужденном и унизительном возвращении, которое способно сломить силу воли и стойкость любого человека. Сказав, что, в конце концов, моя жизнь только-только началась, я закончил репликой: не остается ничего другого, как терпеть.