Алексей Небоходов
Возвращение Гетер
Глава 1. Ночная смена
Больничный коридор обдал Анну Никоновну холодным стерильным воздухом. Март 1975 года выдался промозглым и затяжным, но здесь, в режимном крыле больницы 4-го управления Минздрава, времена года не имели значения. Постоянная температура поддерживалась системой вентиляции, чистота — руками санитарок, тишина — молчаливым согласием всех, кто здесь работал. Анна поправила воротничок белого халата и машинально проверила, не выбилась ли прядь из аккуратно уложенного пучка волос. В этот поздний час полированный линолеум блестел под лампами дневного света, отбрасывая блики на стены, выкрашенные в зеленовато-бежевый цвет — оттенок, который, кажется, существовал только в советских больницах.
Каблуки туфель отбивали чёткий, уверенный ритм — негромкий, но отчётливый в ночных коридорах и принадлежавший только ей. Анна давно заметила, что походка меняется в зависимости от того, насколько человек уверен в праве находиться здесь в этот час. Медсёстры ходили торопливо, почти на цыпочках, стараясь не нарушать тишину. Санитарки шаркали — усталые ноги в разношенных тапочках едва отрывались от пола. Врачи на ночных дежурствах — тяжело, с нарочитой уверенностью, за которой стоял страх перед внезапным ухудшением состояния пациентов. Анна Никоновна ходила иначе — размеренно и точно, с выверенностью, наработанной за полтора десятилетия. И только она знала, сколько усилий стоила эта выверенность.
Режимное крыло располагалось в дальнем конце главного корпуса, на четвёртом этаже. У отдельного лифта стоял человек в сером костюме с характерной выправкой офицера 9-го управления КГБ — из тех, кого называли «девятками». Второй дежурил у лестницы — молодой, подтянутый, с едва заметной выпуклостью под мышкой левой руки. Анна кивнула ему, назвав по имени-отчеству. В ответ — короткий кивок, ни улыбки, ни вопроса. За пятнадцать лет она выучила их кодекс: минимум слов, максимум внимания. Но знала, что под сдержанностью скрываются обычные мужчины с семьями, болезнями, проблемами, — и умело использовала это знание.
Днём здесь царила деловитая суета — консультации, обходы, назначения. После полуночи всё менялось. Дневной свет сменялся тусклым ночным — включали только каждую третью лампу, углы погружались в темноту. На закрытом этаже лечились те, для кого не существовало обычных советских больниц: высокопоставленные партийные работники, генералы, директора крупных предприятий, дипломаты из дружественных стран. И проводились процедуры, не значившиеся ни в одном медицинском справочнике.
Анна сбавила шаг возле поста дежурной медсестры. За стеклянной перегородкой над журналом склонилась Нина Петровна — немолодая, с морщинистым лицом и взглядом, за тридцать лет привыкшим не замечать лишнего.
— Добрый вечер, Нина Петровна, — голос Анны звучал ровно и спокойно, как и полагается врачу высшей категории.
Медсестра подняла глаза, кивнула и тут же с преувеличенным вниманием вернулась к записям.
— Товарищ из семнадцатой уже прибыл. Полчаса назад, — произнесла она, не поднимая взгляда. — Давление в норме, пульс ровный. Жалоб не предъявлял.
«Товарищ из семнадцатой». Ни имени, ни должности — номенклатурный пациент без лица и личности, номер палаты — и ничего больше. Так работала система в этих стенах: не называть, не упоминать, не фиксировать ничего, что могло бы когда-нибудь стать уликой. Документация по таким визитам хранилась отдельно, в сейфе главврача, под кодовыми обозначениями.
— Хорошо. Я проведу восстановительные процедуры, как обычно, — отозвалась Анна, поправляя манжет на левом рукаве. Под накрахмаленной тканью скрывался тонкий золотой браслет — единственное украшение, которое она никогда не снимала. Подарок от человека, чьё имя не произносилось вслух.
Нина Петровна кивнула и повернулась к шкафу с документацией. Спиной к коридору — а значит: не видела, не слышала, не знает. И через час, когда дверь снова откроется, — тоже не увидит и не услышит.
Анна продолжила путь. Коридор заканчивался развилкой. Налево — палаты для обычных процедур, тех, что вносились в истории болезни. Направо — блок для «восстановительных», о которых никаких записей не сохранялось. Свернула направо. Здесь было всего три двери с маленькими латунными табличками: «Процедурная 1», «Процедурная 2», «Процедурная 3».
За ними существовала другая больница — не упоминавшаяся ни в одном официальном отчёте. Комнаты, где лечили не столько тела, сколько растревоженное самолюбие влиятельных мужчин, где назначались не лекарства, а особые виды утешения, и где восстановлением считалось то, что за пределами этих стен назвали бы иначе.