Анна остановилась перед дверью с табличкой «Процедурная 2». Глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Отработанный ритуал: одёрнула халат, проверила причёску, расправила плечи, слегка приподняла подбородок. Переход из одного состояния в другое — из доктора Ставицкой, терапевта высшей категории, в Анечку без фамилии и звания, женщину-услугу из закрытого перечня привилегий для партийной элиты.
Под халатом было дорогое французское бельё — кремовые кружева, шёлк, тонкие бретельки — контрабанда, провезённая через полдюжины границ в дипломатическом багаже. Подарок от одного из «пациентов», считавшего, что женщина с такой внешностью не должна носить советское хлопковое бельё блёклых расцветок. Анна редко принимала подарки, но этот взяла. Бельё скрыто от посторонних глаз — маленькая тайна, последнее доказательство того, что выбор ещё существует.
За дверью ждал очередной мужчина, облечённый властью, который видел в ней не врача, а красивое тело, доступное благодаря его положению. Анна давно научилась позволять им так думать. Проще и безопаснее.
Она открыла дверь без стука. В особых палатах не стучали — стук подразумевал границу, а здесь границ не существовало.
«Процедурная 2» лишь отдалённо напоминала больничную палату. Кровать шире стандартной, с немецким ортопедическим матрасом. Вместо казённых серых одеял — белоснежное постельное бельё, вместо типовых тумбочек — антикварный столик красного дерева, вместо больничных занавесок — тяжёлые бархатные шторы, когда-то бордовые, выцветшие за годы до приглушённо-винного. На потолке — лепнина и жёлтое пятно от давней протечки: даже в привилегированных палатах сантехника оставалась советской.
Единственное, что выдавало медицинское назначение комнаты, — капельница в углу, пустая и ненужная, но готовая к использованию. В случае проверки она становилась алиби: здесь пациентам вводили особые витаминные составы, требующие уединения и покоя.
В глубоком кресле у окна сидел грузный мужчина лет шестидесяти. Обрюзгшее лицо с мешками под глазами — многолетнее употребление коньяка и ночные застолья. Редкие волосы тщательно зачёсаны набок. На столике — начатая бутылка и два хрустальных бокала, неизменный ритуал каждого визита.
Пиджак с орденскими планками висел рядом на спинке стула. Пять разноцветных полосок: орден Ленина, два Трудового Красного Знамени, «Знак Почёта», медаль «За доблестный труд». За каждой — годы аппаратных интриг, своевременных рукопожатий и молчания, когда требовалось молчать.
Анна затворила за собой дверь. Мужчина в кресле оторвался от бокала и поднял глаза, скользнув взглядом по её фигуре с неизменной смесью вожделения и снисходительности.
— А, Анечка, — голос оказался неожиданно высоким для такой комплекции, с хрипотцой заядлого курильщика. — Заставляешь ждать товарища Кулагина. Нехорошо.
Заместитель министра среднего машиностроения. Десятки закрытых НИИ — под его началом, от одной подписи зависят судьбы целых городов. Раз в месяц приезжает на «профилактический осмотр» и каждый раз просит именно доктора Ставицкую.
— Прошу прощения, товарищ Кулагин. Срочная консультация в реанимации, — солгала Анна. Он не проверит. Никто не проверял — часть негласного уговора: они делают вид, что покупают её время, она делает вид, что приходит по собственному выбору.
— Ну-ну, всё с вашей реанимацией, — махнул рукой с толстыми пальцами — на одном поблёскивал золотой перстень с рубином. — Раздевайся давай. Времени в обрез, к утру должен быть на совещании у товарища Киреева.
Анна кивнула. Лицо оставалось бесстрастным. Много лет назад она научилась разделять сознание и тело, существовать одновременно внутри и снаружи. Пока руки механическими движениями расстёгивали пуговицы, сознание отстранялось, уходило вглубь, туда, где никто не мог достать.
В голове звучала ария из «Пиковой дамы» — музыка, которую ставила на проигрывателе в те редкие вечера, когда оставалась дома одна. Четырёхкомнатная квартира на Чистых прудах досталась от отца — привилегия бывшего члена ЦК, — но и привилегии требовали платы. Должность в больнице 4-го управления, импортные лекарства для отца, место Елены в институте — всё держалось на её готовности приходить сюда по ночам. И она приходила и платила — каждый раз напоминая себе, что делает это ради детей, ради отца. Ради будущего, которое в этой стране строилось не столько трудом, сколько связями.