Третью порцию Сергей выпил не залпом, а медленно, маленькими глотками. Тепло разливалось по телу. Кровь стучала в висках. Вопросы теперь всплывали один за другим — те, которые он не смел себе задавать с тех пор, как посреди лекции в аудиторию вошла секретарь деканата с известием о смерти его жены.
Почему её не спасли? Она же работала в лучшей больнице страны, в отделении для элиты. Почему не было признаков болезни? Он бы заметил — замечал каждую мелочь в ней, каждое изменение настроения, каждую новую морщинку. Почему не настоял, чтобы прошла полное обследование, когда жаловалась на усталость? Почему не заставил взять отпуск, не увёз на море, не уберёг?
И главное — почему в последнее время она так странно себя вела? Отстранялась, уходила в себя, иногда смотрела на него с грустью, будто прощалась. Это не было предчувствие — нет, что-то другое.
Водка закончилась. Сергей уставился на пустую бутылку, потом тяжело поднялся и нетвёрдой походкой направился в спальню.
Их общая с Анной комната встретила тишиной. На двуспальной кровати, аккуратно застеленной, лежали две подушки — его, жёсткая, и её, помягче. Одеяло расправлено без единой складки. Это Елена — весь день молча приводила квартиру в порядок.
Сергей опустился на край кровати, на её сторону. Провёл ладонью по одеялу, по подушке. Глаза оставались сухими, но боль была такой, что хотелось кричать.
Напротив кровати — шкаф, большой, полированный, со скрипучей левой дверцей. Анна всегда говорила, что нужно позвать мастера и смазать петли, но так и не собралась. Сергей встал, подошёл и отворил створку. Скрип показался оглушительным в ночной тишине.
Вещи Анны висели на плечиках — аккуратные ряды платьев, костюмов, блузок. Тёмно-синий костюм, в котором она ходила на партсобрания. Белые халаты для работы. Нарядное платье цвета бордо, которое она надевала на новогодний вечер. Шерстяной свитер, связанный её матерью. И в самом углу — шёлковая ночная рубашка цвета слоновой кости с кружевной отделкой.
Сергей коснулся прохладного шёлка дрожащими пальцами. Рубашку он подарил ей на пятую годовщину свадьбы — привёз из Ленинграда, где был на конференции. Достал по блату через коллегу, у которого была сестра в торговле. Анна надевала её нечасто — берегла для особых случаев, для годовщин, для редких вечеров вдвоём.
Он снял рубашку с плечиков, прижал к лицу и вдохнул. На него пахнуло незнакомыми французскими духами — тяжёлый, сладковатый аромат, которого он никогда прежде не чувствовал. Не «Красная Москва», к которой он привык за все годы совместной жизни. Что-то дорогое, чужое. Откуда?
Мысль мелькнула и пропала — горе вытеснило всё остальное.
Слёзы пришли сразу — горячие, неудержимые, вместе с хриплыми, судорожными рыданиями. Прижимал к лицу шёлковую ткань, вдыхал запах жены и плакал, как не плакал с детства.
— Аня, Анечка… — бормотал он, задыхаясь. — Как я буду без тебя? Как?
Колени подогнулись, и он сполз на пол, привалившись спиной к шкафу. Перед глазами всплыл вечер у Кравцовых, когда Миша подвёл к нему хрупкую темноволосую женщину в синем платье: «Познакомься, Серёжа, это Аня». Она протянула узкую ладонь, улыбнулась уголками губ. Потом — первая прогулка по набережной, её шарф, развевающийся на ветру… Её отец, сверливший его взглядом из-за стола, кольцо в коробочке, спрятанное в кармане пиджака… Маленькая свадьба и первое утро в этой квартире — аромат кофе и её волос на подушке… И дальше — их счастливая, в общем-то, жизнь: редкие выходные в Серебряном Бору, ссоры из-за дежурств, примирения, её профиль в синем свете телевизора.
Сколько он не успел ей сказать! Сколько не успел спросить!.. Почему не придавал значения её усталости в последние месяцы? Почему не заметил, как изменилась она после последнего повышения? Почему позволял так много работать? И главное — почему она никогда не говорила с ним о работе, будто оберегала от чего-то, скрытого в этом режимном отделении?
Рыдания стихли, но боль стала только острее. Сергей сидел на полу перед раскрытым шкафом, прижимая к груди рубашку жены, — разбитый, опустошённый. Водка, выпитая на пустой желудок, туманила сознание, но боль пробивалась и сквозь туман.
С трудом поднялся, цепляясь за створку шкафа. Ноги дрожали, голова кружилась. В ванную — умыться, не показываться в таком виде домашним. Что скажут дети, увидев его? Что скажет Никон Трофимович? Нужно держаться. Для детей Анны, которые теперь только на него и могут рассчитывать.