Елена аккуратно отодвинула стопку белья. Под ним обнаружилась плоская коробочка из тёмно-синего бархата. Внутри — флакон духов с узнаваемой этикеткой «Chanel № 5», настоящих, не подделка из комиссионки. Рядом — маленькая хрустальная шкатулка с жемчужными серьгами. И ещё свёрток в шёлковом платке.
Развернула платок и замерла. На ладони лежала записная книжка в кожаном переплёте, с золотым тиснением в углу: инициалы «А.С.» — Анна Ставицкая. Первая страница — чистая. Перелистнула ещё несколько и наткнулась на столбцы цифр. Телефонные номера, десятки номеров, некоторые с пометками: инициалы, короткие, непонятные обозначения. В.К. — К1. Н.Т. — К3, спец. А.Щ. — только четверг.
Елена водила пальцем по строчкам, пытаясь понять, что означают пометки. Это были не пациенты — мама никогда не приносила сведения с работы домой и не записывала контакты больных в личный блокнот. Не друзья семьи — всех близких знакомых Елена знала, и их было немного. Кто же эти люди? И почему мама хранила их номера втайне, спрятав на самом дне ящика, под слоями белья?
Последние страницы были заполнены цифрами — колонки, суммы, даты. Мамин почерк, такой знакомый, аккуратный, но записи совершенно непонятные: «25.01.75 — 350 р.»; «12.02.75 — 400 р. + французское.»; «03.03.75 — отказ, переадресация К.Л.»
Елену пробрал озноб. Она чувствовала: в её руках — нечто важное, связанное с внезапной смертью матери. Нечто, чего ей знать не полагалось.
Она аккуратно завернула находку обратно в платок, задвинула ящик и вышла из спальни, прижимая свёрток к груди. В своей комнате ещё раз пролистала, вглядываясь в цифры и инициалы, пытаясь расшифровать мамины пометки. Потом решительно подняла матрас и засунула блокнот в щель между ним и сеткой кровати. Пусть полежит, пока не станет ясно, что делать дальше.
Теперь, лёжа без сна глубокой ночью, Елена снова думала о находке. О маминых секретах. О Сергее Витальевиче, которого считала скучным, предсказуемым, порядочным преподавателем марксизма-ленинизма — и который оказался способен на то, что произошло в ванной. О собственном теле, отозвавшемся на неправильное, запретное прикосновение.
За стеной снова раздались тяжёлые шаги. Дверь родительской спальни открылась — Елена услышала скрип петель. Шаги по передней, ближе, ближе к её комнате. Сердце подскочило к горлу. Идёт к ней? Сейчас, ночью? В полубреду от выпитого?
Шаги прошли мимо, в сторону кухни. Звякнула посуда, полилась вода. Через несколько минут — обратно, к спальне. Дверь закрылась. Елена выдохнула — даже не заметила, что всё это время сидела, вжавшись в спинку кровати, стиснув колени.
Нужно было разобраться. Понять, что случилось с мамой на самом деле. Узнать, чьи номера записаны в кожаном блокноте. Выяснить, откуда у скромного врача 4-го управления французское бельё и настоящие духи «Шанель». И, может быть, самое трудное — понять, что делать со своими чувствами к отчиму, с этой смесью отвращения, жалости и неуместного, постыдного возбуждения, которое поднималось при воспоминании о его губах на её коже.
Елена легла, натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было тепло. Завтра она начнёт распутывать всё это — а сейчас нужно хоть немного поспать. Завтра занятия в институте, нормальная жизнь, которая должна продолжаться, несмотря ни на что.
Закрыла глаза, попыталась выровнять дыхание. Но не спалось. Уснула только перед рассветом, и сон был тревожный, наполненный смутными образами: мама в белом халате с блокнотом в руках, Сергей Витальевич, склонившийся над обнажённым телом, и незнакомка с золотистыми волосами и янтарными глазами — женщина с похорон, наблюдающая из угла с непонятной улыбкой.
Прошла неделя с тех пор, как на Кунцевском кладбище похоронили Анну Ставицкую, а в квартире на Чистых прудах всё ещё держался запах поминок — тяжёлый, сладковатый дух увядших цветов, перемешанный с едва уловимым запахом ладана. Зеркала уже освободили от чёрных тканей — Сергей Витальевич сорвал их вчера вечером после очередного спора с тестем, бросив что-то резкое о «мракобесии в советской семье».
Звонок в дверь раздался днём — коротко, по-деловому, без повторений. Отчим, сидевший на кухне с нетронутой чашкой чая, вздрогнул и расплескал чай на клеёнку. Никон Трофимович медленно поднялся из кресла, где перечитывал старые письма, и направился в прихожую, на ходу одёргивая пиджак и расправляя плечи — военная выучка, привычка десятилетий.
На пороге стоял мужчина лет тридцати, подтянутый, в хорошем сером костюме. Светло-русые волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Серые глаза смотрели внимательно и спокойно, но с особой цепкостью, выдающей профессиональную наблюдательность.