Родионов перевернул последнюю страницу и откинулся на спинку стула. Официальные графики говорили одно, журнал посещений — другое, а показания медсестры добавляли ещё одно измерение. Он потёр переносицу, разглядывая разложенные перед ним бумаги.
Из внутреннего кармана достал фотографию Елены — снимок из оперативного дела. Сходство с матерью поразительное: те же скулы, тот же изгиб губ. Но в её облике было иное — настороженность, которую он заметил ещё при первой встрече, когда расспрашивал о личных вещах Анны Никоновны. Девушка определённо что-то знала и определённо это скрывала.
Он сложил документы в стопку и убрал в портфель. Нужно было проветрить голову. Степан поднялся по запасной лестнице, на площадке между этажами достал пачку «Явы» и закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. Внизу — весенняя Москва, серая, едва начинающая зеленеть. Где-то там, в переплетении улиц, жила семья Ставицких со своими тайнами.
Сигарета подрагивала в пальцах. Он думал о Елене и её сходстве с покойной матерью. Теперь оно тревожило его. Дочь женщины, чья гибель окружена молчанием и ложью. Что стоит за благополучием этой семьи? И какую цену заплатила Анна Ставицкая за жизнь, которую вела?
Степан докурил, затушил окурок о металлический подоконник, щелчком отправил его за окно, расправил плечи и направился к выходу. Вопросов было много, ответов — почти никаких. Но он найдёт правду, даже если придётся копать глубже, чем позволено капитану госбезопасности.
Елена сидела в третьем ряду лекционного зала, выводя на полях тетради бессмысленные узоры. Голос преподавателя долетал глухо, отдельными фразами — слышала слова, но они почти не проникали в сознание. Перед мысленным взором стояла записная книжка покойной матери с незнакомыми инициалами и пометками, не предназначенными для чужих глаз.
Аудитория Историко-архивного института помнила ещё дореволюционные времена — высокие потолки с лепниной, огромные окна в толстых деревянных рамах. Через них свет падал широкими полосами, в которых кружились пылинки. Старый паркет поскрипывал под ногами опаздывающих, на массивных деревянных партах — инициалы нескольких поколений студентов, вырезанные перочинными ножиками. Прямо перед Еленой кто-то выцарапал «1952» и неразборчивую подпись. Возможно, этот человек давно стал подающим надежды учёным в Академии наук. А может, его арестовали за самиздат, и он отбывал срок где-нибудь за Уралом…
Игорь Вячеславович Красин стоял у кафедры. Высокий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, с прямой спиной и уверенной осанкой — он не был похож на типичного советского преподавателя. Нечто выдавало в нём иную породу — то ли покрой твидового пиджака, явно не из ГУМа, то ли свободная жестикуляция деревянной указкой, то ли ироничная полуулыбка, которая не сходила с губ.
— Империя создавала видимость благопристойности, — говорил он, пока указка выписывала в воздухе замысловатые фигуры, — скрывая внутреннее разложение. Двойная мораль русского дворянства девятнадцатого века — это не лицемерие отдельных личностей. Это системное явление, порождённое самим устройством общества.
Он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом. На мгновение остановился на Елене — и скользнул дальше, не задержавшись. Просто одна из студенток третьего курса.
— Двойная мораль возникла как компромисс между европейскими идеалами, которые насаждала образованная элита, и традиционным укладом, в котором происхождение и власть значили больше писаных законов, — продолжил Красин, отвернувшись к доске. — Аристократы говорили одно, думали другое, а делали третье. Публично осуждали разврат, а в узком кругу предавались изощрённым забавам. Порицали взяточничество в официальных речах и брали взятки под столом. Рассуждали о всеобщем равенстве за чаем, а наутро пороли крепостных. И эта расщеплённость стала частью культурного кода.
Елена слушала, и в голове сами собой возникали параллели. Мама — безупречный врач, примерная жена, любящая родительница. И она же — с тайной записной книжкой, в которой непонятные инициалы, суммы, пометки. Импортное бельё и дорогие вещи, которых не купить на врачебную зарплату.
«Говорили одно, думали другое, а делали третье». Как мама. Как многие вокруг.
Красин тем временем расхаживал перед кафедрой, движения его были точными, экономными, полными внутренней энергии. Когда он поворачивался к доске, пиджак натягивался на плечах, обрисовывая ровную линию спины. Когда наклонялся над записями, тёмные волосы падали на лоб, и он небрежно откидывал их назад.