Елена следила за ним, впитывая каждый жест, каждую интонацию. Карандаш замер — она забыла о конспекте, поглощённая видом человека, который воплощал для неё всё, чего она сама хотела достичь: интеллектуальную свободу, независимость мышления, внутреннее достоинство.
— Загляните в дневники и письма того времени, — Красин подошёл к краю кафедры, опёрся кончиками пальцев, подался вперёд. — Там вы найдёте не только описания любовных интриг и балов, но и удивительные признания. Помещик, который публично призывал к строгости нравов, в частных записях описывал свои оргии. Дама, известная набожностью, в дневнике перечисляла любовников и суммы, которые они ей дарили. За благообразным фасадом скрывалась иная реальность.
Елена вздрогнула. «Суммы, которые они ей дарили» — как похоже на цифры в кожаном блокноте, спрятанном под матрасом. Как загадочные пометки: «французское», «отказ», «переадресация».
Но Красин, конечно, ничего не знал. Просто читал лекцию, как десятки раз для сотен студентов. И всё же его слова точно ложились на то, что мучило Елену со дня гибели родительницы, — проступала правда, которую она пока не могла сформулировать.
Студентка украдкой осмотрелась. Соседи по аудитории сосредоточенно записывали за лектором, иногда поднимая головы, чтобы свериться с доской. Обычный учебный день, обычная лекция. Только для неё всё было иначе — каждое слово Красина отзывалось в ней, каждый жест не отпускал.
Она поймала себя на том, что разглядывает его кисти — крупные, но не грубые, с аккуратными ногтями и выступающими венами. Руки человека, привыкшего работать с книгами, но не чуждого и физического труда. Ладони, которые могли бы…
Елена оборвала мысль, но было поздно. Воображение уже нарисовало другую картину: эти ладони на её обнажённых плечах, эти пальцы, скользящие по спине, губы, шепчущие на ухо. И не в аудитории, а там, в ванной, где три дня назад стоял Сергей Витальевич с остекленевшим выражением лица и шептал имя её покойной матери.
«Что со мной происходит?» — испуганно подумала она, чувствуя, как щёки заливает румянец, как внизу живота разливается предательское тепло. Похоть — то слово, которым клеймили грешниц в книгах по древнерусской литературе. Обжигающее, постыдное чувство, о котором не писали в комсомольских газетах и не говорили на собраниях.
И всё же оно было здесь, внутри неё — тёмное, мучительное, неуправляемое. То, что она испытала в ванной, когда губы отчима коснулись её груди, — не только отвращение и страх, но и вспышка удовольствия, за которую она теперь казнила себя. И то, что чувствовала сейчас, наблюдая за Красиным, — не академический интерес и уважение, а гораздо более глубокое, животное, запретное.
В воображении возникла другая сцена: не Сергей Витальевич в дверях ванной, а Игорь Вячеславович. Не пьяный, затуманенный взор, а ясные, умные зрачки с искорками иронии. Не бормотание «Аня», а нежное «Лена…», произнесённое его глубоким голосом. И не отталкивание, а притяжение, согласие, желание.
Она представила, как его ладони обхватывают её мокрые плечи, губы касаются шеи, потом ключиц, потом спускаются ниже. Как он произносит её имя — не по-отечески, а как мужчина, который видит в ней женщину. Как прижимается к ней всей плотью, и она чувствует его тепло, силу, желание.
Видение было таким ярким, что Елена едва не застонала вслух. Тепло внизу превратилось в пульсацию, которую невозможно было игнорировать. Она сжала бёдра, но стало только хуже. Каждое слово Красина, каждый жест отзывался волной возбуждения.
А он продолжал лекцию, не подозревая о том, что происходило со студенткой в третьем ряду.
— Двойная жизнь высшего общества разъедала империю изнутри, — голос Красина теперь казался Елене интимным шёпотом, хотя звучал всё так же ровно и чётко. — Она порождала цинизм и неверие в собственные идеалы. Нельзя безнаказанно лгать даже самому себе. Рано или поздно правда выходит наружу, и тогда рушатся не только репутации, но и жизни.
Он снова окинул взглядом аудиторию и на этот раз задержался на Елене чуть дольше. Заметил пристальное внимание, румянец, приоткрытые губы. В его лице мелькнуло удивление — но тут же исчезло. Отвернулся и продолжил говорить.
Елена поняла: для него она — никто. Одна из студенток, которых он видит дважды в неделю в течение семестра, а потом забывает с новым потоком. Её восхищение, её фантазии — всё это не имеет значения для человека, который уже повидал сотни таких же девочек с восторженными очами, влюблённых в его ум, в его манеру говорить, в его независимость.