— Эйаль все волнуется, что никого не будет, — сказала Хадас, весело рассмеявшись, — но он ошибается. Все будут, а кое-кто из них очень вас удивит. — И с этими загадочными словами она испарилась.
Вместо нее возникла девушка с огромными голубыми глазами и в густых кудрях, спросившая, не принести ли гостям каких-нибудь напитков. Мои родители, привыкшие, по английскому обычаю, к послеполуденной чашке чая, попросили принести им чай и, если можно, молока, а я делал сразу два дела — внимательно вглядывался в лицо этой девушки, пытаясь вспомнить, где я его видел прежде, и решая, что я хочу заказать, в итоге, склонившись к стакану молока, — просьба, которая была тут же одобрена и подхвачена моей матерью, воскликнувшей с энтузиазмом:
— Отличная мысль, Бенци! Мы присоединимся к тебе, как только получим свой чай.
— Не знаю, что со мною происходит, — говорил я меж тем матери Эйаля, провожая взглядом, голубоглазую девушку, направлявшуюся к бару, — но, к собственному удивлению, я страшно рад за Эйаля.
— Не исключено, что ты будешь следующим, Бенци, — и она ласково улыбнулась мне. — Тебе не удастся увернуться.
— Нет, нет, он не увернется, — поддержал ее мой отец и указал на двух больших птиц, которые в эту минуту плавно опускались на зубчатую кромку утеса, в лучах закатного солнца вырисовывавшегося с особой четкостью. — Это что, ястребы? — спросил он у девушки, которая принесла нам наше питье.
Но пока та расставила на столе чашки с чаем и стаканы с вином, птицы скрылись в одной из многочисленных расщелин, четко различимых в лучах заходящего солнца. А когда она подняла глаза, в моем мозгу что-то вспыхнуло, — и я узнал ее.
— По-моему, ты — Микаэла, — в изумлением вырвалось у меня.
Она кивнула:
— Я думала, что тебе ни за что меня не узнать.
— Это та самая девушка, — сказал я радостно своим родителям, — которая вместе с Эйнат была в Бодхгае и привезла Лазарам сообщение о ее болезни.
Мои родители восприняли мои слова, наклонив головы, после чего Микаэла, одарив их улыбкой, словно для того, чтобы со своей стороны подтвердить правдивость услышанного, после чего сложила вместе ладони, поднесла их к лицу и наклонила голову жестом, полным такой красоты и изящества, что сладкая боль пронзила мне сердце. Видение большой гостиной Лазаров возникло перед моим взором, повторяя красочный круговорот индийских впечатлений, среди которых парила теплая, оживленная улыбка женщины, которую я любил.
— Как долго ты пробыла на Востоке? — спросил ее мой отец.
— Восемь месяцев, — ответила Микаэла.
— Так долго?! — воскликнула моя мать.
— Это не долго, — убежденно сказала Микаэла. — Если бы у меня не возникли проблемы с деньгами, я оставалась бы там много дольше. Я просто с ума сходила, так мне хотелось остаться.
— Но что в Востоке так привлекает молодежь? — не без удивления произнес мой отец.
Она задумалась, глядя на него и в то же время обдумывая свой ответ:
— Каждому нравится что-то свое. Мне лично очень понравилось их отношение ко времени. Я там стала буддисткой. — Она сказала это настолько серьезно, что невольно вызвала уважение. Воцарилось молчание. И тогда взгляд ее огромных светлых глаз остановился на мне, как бы желая удостовериться в том, что это именно я, и тоном, в котором я различил некий упрек, она добавила: — Мы все очень удивились тому, что все вы так быстро вернулись.
— Все? — спросил я в изумлении от этого множественного числа. — Кто это «все»?
— Никто в отдельности, — сказала она, уходя от ответа. — Просто наши друзья, которые, подобно мне, сходят с ума от Востока и кто наслышан о вашей истории.
— Моей истории? — Внезапно я почувствовал, что краснею, и встревожился. — Что ты имеешь в виду?