Хишин в соответствии с событием был облачен в черный костюм, но вместо кипы на голове у него была старая черная бейсбольная шапочка, которая делала его похожим на грустную птицу. В качестве человека, который в течение многих часов провел с ним рядом у операционного стола и приучился распознавать малейшие нюансы его переменчивого настроения, я на расстоянии чувствовал страшное напряжение, в котором он находился; мне казалось, что вот-вот он выхватит скальпель и примется оперировать сам себя. В тот момент я еще не знал, что он договорился, что произнесет прощальные слова, перед тем как Лазара опустят в могилу, и что именно в эти минуты он повторял первые предложения этой своей речи, окидывая взглядом маленьких глаз враждебно настроенную аудиторию. Дори тоже смотрела на бесчисленные лица, окружавшие ее, но вид у нее был при этом такой, словно ни одно из произносимых слов до нее не доходило. Она была так раздавлена обрушившейся на нее катастрофой, что не смогла даже следить за выражением своего лица, которое даже в эти ужасные минуты было освещено ее привычной автоматической улыбкой — но такой растерянной, жалкой и слабой, что при взгляде на нее у меня разрывалось сердце.
На следующий день в квартире Лазара, среди толпы, то входящей, то выходящей из нее, Дори, в черном своем и памятном мне бархатном платье, попыталась вспомнить хоть что-то из прощальной речи, звучавшей перед больничным фасадом. Лицо ее, совершенно лишенное макияжа и от этого бывшее еще белее обычного, обращалось вопросительно, то к одному, то к другому из гостей, переполнявших квартиру, явно свидетельствуя, что ни одного слова произнесенного вчера, она не расслышала. Но и люди, окружавшие ее, тоже мало чем в состоянии были ей помочь, создавая впечатление, что вообще никто ничего не слышал.
И тогда я, не в силах более видеть это, поднялся на другом конце комнаты и слово за словом повторил не только то, что касалось непосредственно биографии Лазара, рассказанной главврачом, и не только то, что с большой эмоцией сказал о нем мэр, с которым у покойного бывали настоящие бюджетные сражения, но и, равным образом, всю целиком речь, произнесенную на краю могилы профессором Хишиным, хотя сам Хишин при этом сидел за спиною хозяйки рядом с незнакомой мне молодой женщиной, не то его любовницей, не то уже женой, которая большую часть года жила в Европе.
В течение всей недели, последовавшей за смертью Лазара, он дважды в день наведывался к ним на квартиру, частично, чтобы поддержать детей и вдову своего незабвенного друга, а частично, чтобы защитить их и оградить от ненужного и тягостного любопытства совершенно разных людей. Так что было бы вполне естественно ожидать, что среди людского половодья он не обратит на мое присутствие никакого внимания, и тем не менее я, сидя незаметно в отдаленном уголке гостиной, то и дело ловил на себе его быстрый вопрошающий взгляд; похоже, он пытался угадать, не намерен ли я сообщить Дори нечто такое, чего она еще не знает. Но ничего подобного в моих намерениях не было.
Тяжесть, которую я ощущал внутри с момента смерти Лазара, сопровождалась время от времени легким головокружением, как если бы я терял контроль над тем, что во мне происходило, исключая возможность каких-либо жалоб и нареканий в адрес Хишина, во что тот, в свою очередь, вряд ли мог поверить до конца. Его подозрения могли усиливаться еще при виде того, как забыв о приличествующем мне поведении, я не откланивался, а после часа с лишним пребывания в доме все еще тупо сидел все на том же месте, наклоном головы прощаясь с приятелями из больничных отделений, покидавших квартиру и не высказывая намерений последовать их примеру, как если бы я был одним из домочадцев. Разумеется, я им не был, но… с другой стороны, меня не покидало чувство принадлежности к этой охваченной горем семье и к этой квартире, в которой мне довелось до сего времени побывать лишь дважды, считая и вечер накануне путешествия в Индию.