Но она не хотела этого ни в каком виде и резким движением запустила свои пальцы мне в волосы, как если бы хотела подобным образом поставить меня на ноги и потребовать, чтобы я без обиняков заявил ей о своей любви, как если бы она была не готова более выносить наводящую на нее панику ожидания той минуты, когда мы, как в последний раз, снова окажемся в постели. И поскольку ее требование было обусловлено болезненной слабостью, жаром и лихорадкой, я начал, не отводя от нее рук, целовать и ласкать ее лицо и волосы, продумывая, как, пройдя коридором, оказаться в ее спальне, которая наверняка снова была погружена в хаос; а пока что я лихорадочно искал и находил все новые и новые слова, не только способные описать мою непередаваемую и невероятную любовь к ней, но также в попытке рассказать ей о все более страстном желании, поднимающемся во мне, которое в конечном итоге сводилось к новым обязательствам с моей стороны никогда не оставлять ее одну «Я знаю, почему ты меня искала. Знаю точно», — все повторял и повторял я в возбуждении, помогая добраться до просторной спальни и лечь в большую кровать, разрываясь между естественным желанием врача укрыть ее одеялом, уравновесив тем самым жар ее тела с атмосферой вокруг, и другим желанием — желанием нетерпеливого любовника, жаждущего обнажить ее плоть, стянуть ее толстый старый свитер, а затем стащить с нее ночную сорочку, обнажив полные, налитые груди, пока что лежащие беззащитно и спокойно, возвышаясь над округлым животом. И впервые с момента моего появления я увидел слабую улыбку, промелькнувшую на ее лице, так что у меня возникло подозрение, что она не прочь отложить процедуру, связанную с одеялом; но никакого сомнения в том, что она не готова вот прямо сейчас заняться любовью, у меня — увы — не было, пока я не закончу свою любовную песнь о том, как сильно я ее люблю и не объясню, что же именно с такою силой привлекает меня к ней.
— Все дело в Лазаре. — Я не мог удержаться от того, чтобы не выдать ее умершего мужа, в то же время продолжая гладить и целовать ее руки и обнаженные ноги. — Это произошло в тот самый момент, когда я пытался понять истинную причину, по которой ты захотела отправиться с нами в Индию. — Она сделала попытку открыть глаза, отяжелевшие от нездоровья и желания. — И хотя он говорил об этом с оттенком недовольства, мне было весьма любопытно наблюдать, насколько он был польщен твоим страхом одиночества, который, похоже, сводился к боязни остаться без него.
Продолжая говорить, я постепенно опускался на край просторной двуспальной кровати, приближая мою голову к ней, а еще точнее, пытаясь проскользнуть к ее заветной точке — могучему источнику волшебной тяги, исходившей от нее. Она была поражена, что Лазар говорил об интимных ее качествах с чужим человеком да еще в самом начале нашей поездки. Но сейчас ей стало понятно, почему время от времени на железнодорожных станциях я старался помочь ему, оставаясь с ней рядом вместо него, не понимая, что для нее не было различия между «остаться одной» и «остаться без него».
— Ну а что происходит сейчас? — спросил я, бережно касаясь губами ее тела. Ее голова застыла на подушке и она не ответила мне. — Может быть, это лучше всего так? — снова спросил я, приподнял голову в ожидании ответа и увидел, глядя поверх восхитительной округлости ей живота, как она кивнула, подтверждая; глаза ее были закрыты, словно сила страсти повлекла за собою обморок, усиленный температурой и лихорадкой. Я продвинул свои губы к пылающему огню ее влагалища, и она из последних сил стала помогать моему неутомимому языку, испуская стоны удовольствия, умоляя меня простить ее за то, что я могу точно так же заболеть.