Внезапно я почувствовал сильнейшее искушение вообще не возвращаться к ней, даже не возвращать ключа, а просто опустить его в почтовый ящик и исчезнуть, покончив таким образом с моими невероятными фантазиями, готовыми превратиться в серьезную любовную связь, полную грядущих разочарований и боли. Могла ли женщина, подобная ей, на самом деле полюбить меня? Я спрашивал самого себя в полном отчаянии. На самом ли деле она готова была связать со мной свою жизнь? А что скажут при этом ее дети? Ее мать? Хишин? Что скажут мои родители? И что за любовь может предложить мне женщина, в которой до сих пор живет маленькая девочка, оставленная родителями в пустой и темной комнате, которая бежит на улицу, чтобы найти себе подружку, способную провести с нею ночь? Ведь только потому, что я потерял голову от любви к ней, она так вцепилась в меня. Возможно, я должен предупредить Микаэлу, что нечто плохое может проистечь вот-вот, и что смерть Лазара была не концом, а началом этой истории? Но когда я подошел к машине и открыл дверь, я почувствовал снова неопределенное возбуждение, бывшее не только следствием моей усталости после долгого рабочего дня, но главным образом влечением и тоской одинокой усталой души, рвущейся вернуться домой, в квартиру, ключ от которой был в его распоряжении, как и положено. Я взял медицинский саквояж, купленный моими родителями и подаренный мне в день получения диплома, достав его из багажника, и отправился наверх, и пока мой палец легонько нажимал на кнопку звонка, чтобы предупредить ее о моем возвращении, другая моя рука открывала дверь ключом, в то время как голова моя решала вопрос — стоило ли вообще будить ее, если за время моего отсутствия она сумела уснуть?
Но голову я ломал зря. Будить ее не было надобности. Несмотря на свою усталость, она не удержалась, чтобы не встать с постели и не отправиться под душ, после чего она поменяла свитер Лазара на черный бархатный комбинезон, натянула на озябшие ноги белые носки и вставила кусочки ваты себе в уши, и в таком виде уселась на диванчик в гостиной, чтобы выкурить сигарету, настолько погруженная в свой всегдашний страх перед одиночеством, что это походило уже на страх перед смертью. Увидев, что я вернулся, она сверкнула мне навстречу прежней своей непроизвольной улыбкой, глядя, как я ставлю саквояж на маленький и низкий журнальный столик из стекла, на котором в тот первый мой визит в этот дом была расстелена карта Индии. Но затем ее улыбка увяла, и она грустно спросила меня:
— И сколько же нужно времени, чтобы достать саквояж из машины?
Я не стал отвечать ей, ограничившись улыбкой, но мысль о том, как быстро она попала в зависимость от меня, приятно меня взволновала. И чтобы не ослабить уже связавшие нас узы, спросил, не звонила ли ей, разыскивая меня, Микаэла.
— Сюда? — изумилась она. — Она что, знает, что ты здесь?
— Конечно, — без промедления отозвался я и самым решительным голосом пояснил, что теперь, когда Лазара больше нет, исчезла и необходимость лгать кому бы то ни было на свете.
Мне показалось, что она была смущена подобным ответом, молча глядя на медицинские инструменты, которые я доставал из саквояжа. Большинство из них были совершенно новыми и сверкающими, поскольку, не имея частной практики, в своей работе в «неотложке» я пользовался больничным оборудованием. Взяв стул, я пододвинул его к диванчику и быстрым и точным движением вынул сигарету из ее пальцев — что Лазар отваживался делать далеко не всегда. Положив сигарету в пепельницу, я твердо сказал:
— Тебе не следует этого делать, — и взял ее запястье, чтобы проверить пульс, который оказался частым, но при этом менее частым, чем я ожидал, как если бы за время моего отсутствия температура упала.
Давление крови у нее было нормальным, даже немного низковатым для ее возраста: диастолическое чуть меньше восьмидесяти, а удары сердца, несколько учащенные из-за лихорадки, звучали мягко и чисто. В узком луче света от отоскопа я проверил состояние ее горла и ушей. Явных признаков инфекции я не увидел, была лишь некоторая краснота, объяснявшаяся сухостью.