— Тебе нужно выпить чего-нибудь горячего, — сказал я.
Но оказалось, что в ее электрическом чайнике что-то сломалось незадолго до моего появления. Я прервал обследование и отправился на кухню посмотреть, что случилось. Среди грязных чашек и стаканов я увидел чайник, сиротливо стоявший в стороне. Он был в полном порядке, разве что штепсель чуть-чуть отошел от розетки. Я показал ей, в чем была суть проблемы.
— И это все? — спросила она недоверчиво. — Я не могу в это поверить.
— Это все, — твердо ответил я. — Как получилось, что ты сама этого не увидела?
Но она, похоже, органически не в состоянии была увидеть что-либо. Мисс Кольби уже рассказывала мне, как она вся съеживалась при виде электроприборов, как если бы опасалась, что они нападут на нее. Но сейчас, когда красная лампочка на чайнике горела и она убедилась в незначительности «поломки», она, поверив в мои технические таланты, показала мне и тостер, который таким же образом перестал работать несколько дней тому назад, выразив надежду, что и здесь я легко разберусь с неразрешимой для нее проблемой. Что и случилось: в тостере один из винтиков ослаб, и я завернул его с помощью кухонного ножа, после чего проволочки в тостере засветились, раскалившись докрасна. И здесь, безо всякой видимой причины, поскольку электрический чайник начал весело свистеть, нарушая ночную тишину, из ее глаз внезапно хлынули слезы — разве что причиной их было осознание ею глубины новой ее зависимости, такой же, какой была ее прежняя зависимость от мужа, покинувшего этот мир, чтобы уйти в царство мертвых. Я стоял, не шевелясь и не делая попытки подойти к ней. Сочувствие к ней и ее горю удерживали меня от того, чтобы в эту минуту я прикоснулся к ней, а она медленно вернулась в гостиную и села в кресло, чтобы до конца оплакать крушение прежней жизни, ставшее для нее столь очевидным.
В кухне я приготовил две чашки чая, добавив несколько кружков печенья, найденных мною в одном из шкафчиков. Нашел я и сахарницу, а кроме того, отрезал несколько кусочков дыни, залежавшейся в холодильнике. Войдя в гостиную, я поставил поднос на стеклянный столик рядом с моим стетоскопом. Была ли она женщиной, которая нуждалась в заботе о ней все время? Я думал об этом в некоторой панике, вспоминая, как Лазар исполнял вокруг нее некий танец, и каким естественным образом принимала она его услуги — точно так же, как сейчас она принимала мои, кивая, в знак признательности, головой и поднимая чашку с чаем, который тут же начала отхлебывать с видимым удовольствием, пока я решал вопрос — была ли это уже та зависимость, о которой я мечтал и которая сделала бы невозможной ситуацию, при которой она могла бы отослать меня прочь.
— Но как же ты можешь так надолго оставлять Микаэлу? — упрекнула она меня; глаза ее были красны от недавних слез. — Она, наверное, беспокоится?
— Нет, — сказал я, — Микаэла не из тех, что беспокоятся. — И я уважительно описал независимый дух и внутреннюю безмятежность Микаэлы и то, как она воспринимает подобные ситуации. — Она не сидит и не ждет меня. Я уверен, что она давно уже спит.
Но я вовсе не был в этом уверен. И скорее даже наоборот — я думал, что Микаэла бодрствует, чтобы мысленно поддержать меня на расстоянии, чтобы я мог достойным образом встретить испытания, которые, как она догадывалась, ожидают меня впереди. И если она не торопилась со звонком, это не было связано со мною, но исключительно с женой Лазара, которую мое бесцеремонное вторжение и без того должно было привести в ужас. Микаэла не знала, что еще до смерти Лазара у нас возникли определенные отношения, которые, если даже и не были прямой причиной смерти, так или иначе подготовили нас к ней. А если бы знала, то, подобно мне, знала бы и о том доверии, которым я пользуюсь у женщины, которая в эту минуту сидела передо мной.
После того, как Дори допила последнюю каплю чая и раздумывала над тем, не попросить ли ей еще чашку, я поднялся, и повесив стетоскоп на шею, продолжал прерванное обследование. И без малейшего колебания она покорно поднялась и в этот поздний ночной час, стащив комбинезон, стояла предо мною полуголая, белея своими тяжелыми и полными руками и грудью, обнажив секретную карту своих прелестных веснушек, обсыпавших ее плечи, и, хотя казалась при этом несколько смущенной, не выказывала и тени страха перед вероятностью того, что молодой врач снова превратится в пылкого любовника. Как только мембрана стетоскопа согрелась у меня в руках, я прежде всего принялся прослушивать ее сердце, перейдя к легким, что позволило мне составить ясное представление и определить диагноз без того, чтобы взять у нее кровь на анализ, как я сделал это с Эйнат в маленькой комнатке монастыря в Бодхгае, с тем чтобы подвергнуть образцы лабораторным исследованиям.