— Пойти далеко? Но куда?
— Далеко. И очень. — Ее голос звучал в ночной тишине чисто и громко.
У меня вырвался смешок.
— Очень далеко?
— Да, да, очень далеко, — повторила она без малейшего колебания. — Лазар так часто говорил о тебе: «Это человек, который хочет пойти очень далеко. И он своего добьется. Но не спеша, тихо — именно это мне в нем и нравится». — На мгновение она замолчала, закрыв глаза, как если бы боролась с желанием снова заснуть.
— Но идти — куда? — настаивал я, чувствуя, как во мне шевелится страх. — Насколько далеко?
Она опустила голову, демонстрируя терпение, словно мать, от которой сын требует объяснить ему то, что объяснению не поддается.
— Далеко по пути, который он ясно представлял.
— Ты имеешь в виду больницу? — спросил я, чувствуя, как голос мой дрожит.
— Да, разумеется, и больницу тоже, — сказала она. — Вот почему он настаивал на том, чтобы тебе была предоставлена постоянная работа, пусть даже на полставки. Когда Хишин позволил тебе уйти, он боялся, что ты перейдешь в другую больницу. Потому что, подобно ему самому, ты не только замечаешь вещи, которые другие не замечают, но и потому еще, что ты знаешь, как впитать их в себя и удерживать там до тех про, пока они тебе не понадобятся. А когда понадобятся — раз… и они уже тут, и тебе не нужно их искать.
— Не нужно их искать? — повторил я за ней, словно эхо. В совершейнейшем возбуждении не замечая, что не понимаю смысла сказанного. — Но почему он говорил обо мне все это?
Она взбила подушку под головой и улыбнулась.
— Возможно, потому, что в самом начале, когда Хишин предложил нам тебя, он сказал: «Это идеальный человек, который вам нужен», и Лазар, который находился под сильным влиянием Хишина, проникся этими словами и поверил в них, особенно после твоей конфронтации с нами в аэропорту, из-за чего мы вынуждены были прервать полет, и, по твоему же настоянию, отправиться в отель, где могли бы сделать Эйнат то переливание крови, которое и сейчас, после всех разъяснений и объяснений мы так до конца и не поняли. Но Лазар всегда говорил: «Если даже решение это было полностью необъяснимо, я знаю, я чувствую, что это спасло ей жизнь».
Я уже слышал, как Эйнат рассказывала о положительном отношении ее отца к произведенному мною переливанию крови, но не оставляющее сомнения слово «необъяснимо», прозвучавшее сейчас в темноте от имени умершего директора, наполнило меня радостью, вне зависимости от того, к чему оно относилось. И я ощущал нарастающую потребность услышать это слово еще раз вместе с именем Лазара, а потому, не в силах более сдерживаться и безо всякого предупреждения, в полном экстазе сдернул простыни и прильнул к животворному и теплому источнику того, что было необъяснимо. После первого же прикосновения я уже знал, что те две таблетки, которые я дал ей перед тем, как она уснула, сработали — температура ее тела была уже нормальной. И если внутри меня и вправду находилась еще одна душа, лихорадочно думал я, настала теперь его очередь. И я начал исступленно обнимать и целовать Дори снова и снова. Она была испугана моим неистовым порывом и пыталась сопротивляться, но даже будучи смертельно усталым, я был сильнее нее. И опять она умоляла меня не молчать, желая снова и снова слышать слова любви, как если бы занятие любовью в тишине ночи было худшим видом предательства. И я повторил все те же уверения в своей любви и страсти, что я уже произносил в начале этого вечера, чувствуя, как ее налитое, зрелое тело расслабляется и обмякает в моих руках.
После всего она погрузилась в глубокий сон, а я лежал за ее спиною, обхватив руками ее живот в том же положении, в котором я видел Лазаров, когда они спали в гостиничном номере с видом на Ганг. Я думал о Микаэле, спрашивая себя, бодрствует ли она сейчас, в попытке мысленно помочь мне, или отказавшись от этой идеи, отправилась спать. В любом случае, мне не надо было спешить домой. Так или иначе, знал я, мне не следовало ни на минуту терять контроль над собственным сознанием — даже здесь и сейчас, в этом укромном убежище, где я лежал на том же самом месте, где обычно лежал покойный директор, и, думая об этом снова и снова, я не мог преодолеть сильнейшего желания еще крепче держать в своих руках это спящее тело. Пусть даже сам я не спал, разве что самую малость, точь-в-точь как тогда, когда я все не мог провалиться в сон, откинувшись в кресле одномоторного самолета, несущего меня в своем чреве из Гаи в Калькутту. Видел ли я хоть какой-то сон? Вспомнить это я был не в состоянии — только набитый до отказа салон самолета и индийцев… индийцев, которых, как мне казалось, были тысячи и тысячи. Затем я попытался припомнить кино, которое в начале вечера мы смотрели с Микаэлой… но все, связанное с этим, испарилось из моей памяти. А потому у меня не оставалось иного выхода, как только поддаться навалившемуся на меня сну. Но длилось это недолго.