Ближе к полуночи пришел молодой проводник, с тем чтобы забрать грязную посуду, достать постельное белье и превратить наши кресла в спальные места. Жена Лазара и я забрались на верхние полки, а Лазар и старый индус устроились внизу. Мы выключили свет и завернулись в одеяла, но я сильно сомневался в том, что сумею заснуть в окружении такого количества народа. Как ни странно, наличие старого чиновника, посапывавшего снизу, успокаивающе подействовало на меня. Натянув одеяло на лицо, я закрыл глаза. Сквозь плотно сомкнутые веки в меня понемногу вливалась темнота, царившая в окружающем мире, и я стал растворяться во вселенной, лежавшей за окнами вагона. Я видел этот открывшийся мне мир. То здесь, то там я мог разглядеть одиноких пахарей, бредущих за неспешно влекомым буйволами плугом, — и я задавал себе вопрос: что это — новый день начинается для этих людей, или предыдущий все не может закончиться… Время от времени поезд притормаживал возле крошечных сельских станций, скользя мимо похожих на тени людей, закутавшихся в одеяла, распростершихся на земле и с жадностью провожавших взглядом исчезавшие поезда. Жена Лазара уснула мгновенно и начала похрапывать, но Лазар стал тут же ворочаться на своем узком ложе. Непрерывно он привставал и дотрагивался до жены, пытаясь прекратить ее похрапывание, но это средство действовало всего несколько мгновений, после чего все начиналось сначала едва ли не с большей силой. В конце концов он просто разбудил ее.
— Дори, ты всем мешаешь.
Она проснулась, приподнялась немного, сконфуженно поглядела вокруг, увидела меня, кивавшего в ответ на слова ее мужа, словно в поддержку того, что он говорил… и вновь погрузилась в глубины сна, унося меня с собой.
Похоже, что Лазар и в самом деле был совершенно не в состоянии спать в поезде — как и в самолете. Когда поутру я проснулся от стука колес, оказавшегося сильнее моего сна, я увидел, что он грузно сидит на низком сиденье — без своей улыбающейся рядом жены выглядел он покинутым и одиноким.
Уловив миг, когда я открыл глаза, он неуклюже подмигнул мне. И хотя больше всего на свете мне хотелось так и оставаться лежать, закутавшись, на своей узкой, нагревшейся за ночь лежанке, я так сильно ощутил его одинокость, что спустил ноги на пол и подсел к нему. И тогда выяснилось, что большую часть ночи он и провел вот так, сидя на своей лежанке или же вышагивая туда и обратно по вагонному коридору из конца в конец. Он ухитрился даже при этом умыться и побриться. От перенапряжения он был не в состоянии ни заснуть хоть на какое-то время, ни читать. Тревога за дочь, состояние которой он до сих пор абсолютно не представлял, явственно грызла его изнутри — равно как и мысли об оставленной на помощников и заместителей больнице. Я поспешил воспользоваться внезапно представившейся возможностью и стал расспрашивать о его работе — он охотно откликнулся на мою просьбу, но предложил продолжить наш разговор в коридоре.
— Не следовало нарушать покой тех, кто предпочитает видеть сны, вместо того, чтобы разговаривать в проходе вагона, — заметил он с улыбкой. И я не понял, к кому эта улыбка относилась в первую очередь — к его жене или к старому чиновнику-индусу, который, свернувшись на своей полке, был похож сейчас на небольшого размера белый шар, занимавший едва ли половину полки, как если бы он репетировал свое грядущее перевоплощение в новом рождении, предстоявшем ему.
В коридоре вагона, мчавшегося в эту минуту среди бурых холмов, я начал расспрашивать Лазара о больничных делах, пытаясь представить, как выглядит медицина с точки зрения администратора (особенно во всем, что касалось хирургического отделения), и был несказанно удивлен тем, что услышал, хотя полагал, что уж о наших-то собственных делах я знаю все. Хотя Лазар (следовало сказать: «Даже если Лазар») и не был так уж глубоко знаком с чисто профессиональными аспектами нашей работы, он был на удивление глубоко и полно осведомлен о том, как наша работа в отделении хирургии организована; еще более удивительными были его знания, касавшиеся работавшего в отделении персонала, всех, самых мелких деталей жизни не только врачей, но и сестер… всех без исключения. Ему было что рассказать мне о любом сотруднике, чье имя я упоминал даже мельком; более того — он тут же давал четкую и полную характеристику профессиональным и человеческим качествам любого из них. Иногда это заканчивалось историей столкновения, или борьбы личностей, или медицинских направлений с точным указанием победителей и побежденных. И я подумал, что вот так же он знает все и про меня, и, уж конечно, у него есть собственное мнение о моих способностях, мнение, базирующееся на информации, полученной им от людей, у которых не было никакого основания не только отзываться обо мне хорошо или плохо, но и просто думать о моем существовании. Я поинтересовался его планами на будущее, надеясь узнать о каких-либо намечающихся в больнице новых направлениях, но вместо ответа он начал довольно путаную историю, связанную с сокращениями бюджета, которые он ощущал особенно болезненно в свете своих замыслов о реорганизации задуманной им пристройки с двумя операционными и лабораторией экспресс-анализа и еще, и еще… Что занимало, похоже, все его мысли и о чем он возбужденно говорил, сопровождая свои слова размашистыми жестами…