Жена Лазара нерешительно взглянула на мужа, но тот жестом отклонил предложение, желая безотлагательно заняться поиском более подходящего для всех нас места.
— Вы все можете оставаться здесь и дожидаться меня, — распорядился он.
Похоже, что его жена была расстроена таким поворотом событий. Замерев, она посмотрела на мужа, а потом решительно сказала:
— Подожди минутку…
Лазар нетерпеливо вскинул голову:
— Что случилось?
— Я пойду с тобой.
— Это еще зачем?.. Мне не нужно.
— Нужно. Я пойду с тобой… тебе потребуется помощь… — Она уже нагнулась к дочери, поцеловала ее и выпрямилась со словами: — Мы скоро вернемся. — Затем она повернулась ко мне и сказала: — А вы оставайтесь с ней и, если возможно, приступайте к тестам. Мы вернемся не задерживаясь…
После этого она вышла вслед за мужем со всей очевидностью показав, что она не в состоянии остаться не только со мной, но и с собственной дочерью.
Эйнат лежала тихо, обхватив себя обеими руками, почесываясь и потирая свое тело; на мою долю достался ее взгляд. Зрачки ее были желтыми, как у тигра или гиены. Но несмотря на ее незавидное физическое состояние, я не почувствовал в ней пессимизма; я был убежден, что в минуту, когда я положил свою ладонь на ее лоб, и после, когда водил пальцами по ее затылку и шее, я вернул ей уверенность. С того самого мгновения, когда Хишин сказал мне о ней, я преисполнился подозрением, что мне предстоит встретиться с равнодушной, безвольной пациенткой, потерявшей волю к выздоровлению и, быть может, способной отвергнуть всякую попытку помочь ей. Но я увидел другое — в этой молодой женщине, лежавшей передо мной, не было вообще никакого желания к какому-либо сопротивлению. Она полностью была сосредоточена на избавлении от зуда, и кто знает, как отреагировала бы на прикосновение незнакомой руки, которая могла бы присоединиться к ее неистовому почесыванию, пусть даже приносящему ей косвенное облегчение. Я не спешил включиться в этот процесс, а кроме того надвигались сумерки, и я принял из рук молодой японки чашку обжигающего чая, попросив при этом рассказать что-либо о ней самой и ее подруге. И услышал, что обе они прибыли в Бодхгаю два дня тому назад прямиком из Японии, чтобы пройти повышенный курс медитации в расположенном неподалеку монастыре; но поскольку для них не нашлось свободной комнаты, они вынуждены были добраться сюда, где им и разрешили ночевать в комнате, где лежала больная девушка, при условии, что они будут за ней присматривать. Они постарались делать это, по возможности избегая соприкосновения с больной и надевая каждый раз марлевые повязки, когда приходилось касаться ее. Вчера они вынесли ее во внутренний дворик и накормили жидкой овсянкой, которую специально для нее сварили. Но это нисколько не умерило ее свирепый зуд, равно как и мазь, которую принесли монахи. Может быть, я привез с собой какую-нибудь сильнодействующую мазь или лекарство? — спросили они всерьез, похоже, полагая, что я проделал весь путь из Израиля для того лишь, чтобы победить зуд.
Это звучало трогательно.
— Что ж, — сказал я. — Давайте посмотрим.
И с этими словами я открыл свой рюкзак, начав выкладывать его содержимое на одеяло, которое они специально для меня расстелили. Эти японки были переполнены готовностью помочь мне. Они принесли большой фонарь, для дополнительного освещения, а затем посадили Эйнат и помогли мне снять с нее запачканную белую рубаху; они же поддерживали ее худую белую спину, пока я, дюйм за дюймом, прослушивал стетоскопом ее спину и грудь, стараясь определить состояние легких, чтобы понять, все ли в них чисто и нет ли в них жидкости. И, конечно, я внимательно прослушал ее сердце; к счастью, оно билось отчетливо и ровно. Обе молоденьких японочки внимательно следили за моими манипуляциями; видно было, насколько они благодарны случаю, который так неожиданно освободил их от ответственности за больную. Что до меня, то я то и дело кивал головой с видом полного удовлетворения. Закончил осмотр я словами, с которыми обратился к своей пациентке:
— Все выглядит не так уж плохо, Эйнати, — специально употребив то же обращение к ней, которым пользовались ее родители, после чего осторожно положил ее на спину, чтобы иметь возможность обследовать ее живот, который был твердым и покрыт красными пятнами — следами непрерывного расчесывания.