По дороге на станцию они показали мне места, которые попросту привели меня в ужас, и тем не менее я вынужден был именно там принять приглашение братьев на прощальный ужин. Я не был голоден, к тому же внутри меня продолжала нарастать тревога за мою пациентку, но я не нашел в себе сил противостоять льстивым уговорам моих обаятельнейших хозяев, и мгновение спустя появилось немыслимое количество всевозможной еды в неповторимом сочетании форм, запаха и цвета. Доктор и его брат сели рядом со мной, держа на коленях обеих девчушек, и все принялись за еду, уделяя основное внимание тому, не попробовал ли я уклониться от дегустации хотя бы одного из предложенных блюд. Спустя короткое время я уже наелся до отказа; чуть позже я оказался на грани, за которой меня бы просто вырвало. Поднявшись, я сказал, что результаты тестирования не выходят у меня из головы.
— А потому, дорогие друзья, я умоляю вас тронуться в путь; если же вы хотите мне что-нибудь показать, то покажите мне, как пройти к реке.
Не знаю, как это объяснить вам, но с той минуты, как я очутился в Индии, меня безудержно тянет к рекам; мне кажется, что я просто влюбился в них. И хотя именно на меня падала вся вина за прерванное таким образом застолье, они мгновенно отозвались на мою просьбу, сделав то, о чем я их просил, а именно — отвели меня на длинный зеленый выступ, с которого открывался превосходный вид на реку; на краю выступа высилась колонна, на фоне которой моей же камерой они сделали несколько снимков, после чего я сфотографировал их. Но мне явно мало было одного обзора водной глади, я хотел спуститься к самому урезу. Они довели меня до воды, и когда увидели, что, наклонившись, я неожиданно опустил пальцы в холодную воду, они склонили головы, выражая полное удовлетворение. Это ничем не вызванное движение души укрепило их во мнении, что я и на самом деле готов взглянуть на человеческий ад изнутри него самого, а не только через стекло движущегося автомобиля; более того, им стало ясно, что медленное движение человека-рикши устраивает меня более всего, движение через ужасающие переулки, полные монбланов гниющего мусора, отбросов смердящей человеческой плоти, начинающей свой путь к смерти с момента рождения, парий человеческого общества, напоминающих тщетным своим трепетанием подергивание раздавленного насекомого, попавшего под огромный башмак. В течение целого часа они вели меня улицами, некогда имевшими приятный, цивилизованный вид, которые теперь выглядели словно пораженные проказой, и боль от подобного зрелища оказалась тем сильнее, чем очевиднее проглядывались следы сохранившейся былой красоты. И так мы продвигались: я — со скоростью, с которой трусил босоногий рикша, а два моих чернобородых спутника — нечто вроде эскорта по обе стороны от меня. Из карманов они время от времени вытаскивали мелочь, чтобы опустить в протянутую ладонь умирающего бедняка или ребенка, бесспорно подстегиваемые моим взглядом. «Возможен ли еще худший ад?» — спрашивали они, время от времени поворачиваясь ко мне с каким-то торжествующим выражением, которое не сходило у них с лица до самой станции.
Хотя путешествие на поезде длилось девять часов, я не смог сомкнуть глаз. Воспоминания о Калькутте перемежались с непрерывной тревогой об Эйнат, тяжелым грузом ложась на сердце. В конце концов я поднялся и вышел в коридор, где и остался стоять, чтобы не пропустить, когда поезд остановится в Гае. Около полуночи я оказался выброшенным на платформу, которая выглядела, как последняя в мире платформа на самом краю Вселенной и указывала предстоящий мне путь — к длинному ряду ожидающих моторикш, среди которых я попробовал отыскать белый тюрбан моего собственного водителя, к сожалению, тщетно. Пришлось нанять другого, помоложе; он и доставил меня проселочной дорогой, вьющейся среди зеленеющих холмов, освещенных узким серпом луны, до Бодхгаи.