— Вы уезжали в Гаю вместе с ним? — спросил я, поворачиваясь к Дори, не в состоянии поверить, что из-за ее неспособности оставаться в одиночестве она снова бросила свою больную дочь.
— Только на два или три часа, — быстро ответила она, покраснев от смущения, как если бы распознала в моих словах скрытое возмущение, — и мы договорились с приятной здешней девушкой, которая и осталась в гостинице вместе с Эйнат.
— Я совершенно выдохся, — признался я, закрывая воспаленные веки, и сделал попытку выбраться из кресла, с тем чтобы дойти до кровати раньше, чем рухну на пол.
Встревоженные моим состоянием Лазар и его жена, вскочив, бросились мне на помощь. Им пришлось еще потрудиться, чтобы раздеть меня и снять мою обувь, потому что, когда несколько позднее (а если быть точным, двенадцать часов спустя) я пришел в себя, то на мне была пижама, застегнутая на все пуговицы, — но каким образом я в ней оказался, я совершенно не представлял и не помнил.
Зато я прекрасно помнил, как долго и громко хохотала жена Лазара то ли над тем, как я свалился им на руки, то ли над тем, как я пытался протестовать против их попыток раздеть меня. А сейчас в маленьком бунгало было темно и тихо. Двое Лазаров отсутствовали, а их дочь, так же как и ее врач, была оставлена на попечение вежливой индийской девушки в голубом сари, которая, заметив, что я встаю с постели, выпрямилась (очевидно, в мою честь) и сложила обе ладони в традиционном приветствии. На вполне приемлемом английском она сказала мне, что Лазар и его жена уехали в Гаю, чтобы организовать все необходимое для нашего возвращения. Я почувствовал себя оскорбленным: похоже, им в голову не пришло посоветоваться с врачом, бок о бок с ними проделавшим весь этот неблизкий путь, и, похоже, теперь они пребывали в уверенности, что все их проблемы были решены одной-единственной инъекцией глюкозы.
Быстро одевшись, я побрился и отправился проведать мою больную, чья слабость подсказала мне, что ее состояние снова ухудшилось; я понял это даже раньше, чем подошел к ее кровати. Меня сопровождала индийская сиделка, которая, похоже, не знала, что я лечащий врач, и принимала меня, по-видимому, за одного из родственников. Эффект от укола глюкозы был кратковременным. Температура у Эйнат стала еще выше, а ее кожа — еще более желтой, чем накануне. Но что волновало и тревожило меня более всего, это почти полное отсутствие выделения мочи в последние дни. Меняя ей повязку на ноге, я продолжал свои расспросы; ответы ее были не слишком определенными: гепатит был у нее уже не менее месяца, и четкой границы между здоровьем и болезнью она тоже не могла назвать. Я помог ей раздеться и велел лечь на спину так, чтобы я мог не только прощупать ее сморщившуюся печень, но также и почки, которые были немного увеличены. Молодая индуска с удивлением наблюдала за тем, как я старался не касаться обнаженных грудей Эйнат, которые, по сравнению с ее истощенным телом, выглядели большими и упругими.