Полет из Гаи до Варанаси не был особенно долгим; самолет летел на небольшой высоте. Несмотря на это, поток крови хлынул из носа у Эйнат снова. Я уставился в иллюминатор, в полусне, время от времени зажмуриваясь от серебряного сияния, исходящего от крыльев самолета, скользившего над дорогами и полями, каналами и маленькими озерами, которые то исчезали, то появлялись опять. Жена Лазара сидела у окошка двумя рядами дальше меня, и я заметил, что во время полета узел на ее прическе распустился. Внезапно Лазар поднялся со своего места, держа в руках полотенце, все в кровавых пятнах. Я вскочил, но когда он увидел меня, то сделал знак, возвращавший меня в кресло. Не обращая на него внимания, я уже несся по проходу. Эйнат лежала, положив голову матери на колени.
— Все в порядке, — немедленно отреагировал Лазар, определенно желая отослать меня обратно, но жена его была явно охвачена паникой. Ее автоматическая улыбка исчезла.
— Что все это значит? — спросила она в сильнейшей тревоге.
— Скорее всего, это слабость, вызванная гепатитом, — ответил я, не раздумывая. — А также результат изменившегося атмосферного давления тоже. Давайте на минуту поменяемся местами.
Это предложение я адресовал уже Лазару, который занимал кресло рядом со своей женой и смотрел прямо в глаза Эйнат. Она подняла голову и взглянула на меня. Мне она показалась не просто бледной, но и очень несчастной. Не обращая внимания на неудобства, которые мое присутствие создавало для Лазара, я настоял на том, чтобы остаться возле обеих женщин вплоть до того момента, пока самолет не коснется земли, которая сквозь иллюминаторы выглядела поразительно красивой. Самолет описал круг над обоими берегами Ганга — пустынным восточным берегом и заросшим западным, — после чего, развернувшись, заскользил обратно, оставляя позади крепость за крепостью и пристань за пристанью, покачиваясь в воздухе над крошечными черными фигурками, как если бы тоже хотел искупаться в исполненных святости водах отливающей золотом реки. Я затеял разговор с Эйнат, с тем чтобы отвлечь ее. Была ли она когда-нибудь в Варанаси? — спросил я ее. Она покачала головой.
— Ужасно жаль, что ваш отец так спешит, — сказал я, — в противном случае мы могли бы на день-другой задержаться. То немногое, что мы увидели здесь, только разожгло мой аппетит.
И я улыбнулся ей автоматической улыбкой ее матери, чьи глаза остановились на моем лице с глубоким вниманием. Это напомнило мне о тех временах в операционной, когда мы замечали, что присущий обыкновенно профессору Хишину иронический блеск глаз начинает исчезать. И тогда мы должны были сделать перерыв — именно я нес за это ответственность.
Эта новая мысль начала мучить меня после того, как мы приземлились со своими чемоданами в грязном углу аэропорта Варанаси, окруженные индийскими детьми, которые, вытаращив глаза, смотрели на меня и мою пациентку, опирающуюся на мою руку с закрытыми глазами и измученную настолько, что у нее не хватило даже сил, чтобы взглянуть на большую корзину, в нескольких футах от нас, из которой угрожающе поднималась покачивающаяся голова огромной змеи. Нам предстояло еще как-то убить три часа, оставшиеся до рейса на Нью-Дели, и поскольку Лазар и его жена запаслись в Бодхгае изрядным количеством сэндвичей и лимонада, они тут же отправились в свой обычный тур по магазинам, вернувшись из этого путешествия с аппетитно выглядевшим набором местных сластей. Я взял в свою руку запястье Эйнат и посчитал ее пульс. Он был очень высок — сто ударов в минуту, а затем, в полном отчаянии врача, которому никто не верит, я поймал себя на том, что молю судьбу, чтобы у Эйнат снова началось кровотечение, поскольку в этом заключался последний шанс утвердить мой врачебный авторитет и положить конец этому опасному путешествию, которое Лазар и его жена претворяли в жизнь с таким лихорадочным рвением.