Места для парковки там не было, и ему пришлось остановить машину на тротуаре, извинившись перед хозяевами лавки, которым он преградил выезд, объяснив, что уедет, как только она выйдет из офиса. И действительно, не прошло и нескольких минут, как она вышла (для меня они тянулись нестерпимо долго, поскольку, сидя неподалеку от машины Лазара на своей «хонде», я промок до нитки под непрерывно моросившим дождем). Когда я увидел ее, спешащую к машине на своих высоких каблуках — женщину средних лет в короткой, может, даже слишком короткой для ее возраста юбке, одетую в блузку голубого бархата, которую она носила почти не снимая во время нашего путешествия по Индии, — когда я увидел ее улыбающееся округлое лицо, ее, с несколькими офисными папками, зажатыми под полной рукой, пытающуюся раскрыть зонтик, чтобы спасти свою прическу, я понял, что не ошибался в отношении своих чувств. Это не был самообман, и это не был мираж — я и на самом деле полюбил ее.
Я мог на этом прекратить преследование и укрыться в одном из подъездов, дожидаясь, пока кончится дождь, а затем вернуться в больницу; или я мог подойти к ним, изобразив неожиданную встречу, отдать им конверт с фотографиями, обменяться несколькими фразами, договорившись о возможной встрече в будущем, и распрощаться. Но я вместо этого оставался сидеть на мотоцикле в одной легкой курточке, защищенный лишь надвинутым шлемом, и ждал, пока они стронутся с места; тогда и я мог бы последовать за ними, правда, решив соблюдать на этот раз большую дистанцию, так как боялся, что она может оглянуться. Я двигался следом за ними и притормозил, когда они остановились у кондитерской; сидел и смотрел, как она входит внутрь, а потом выходит, неся в руках прямоугольную белую коробку, перевязанную голубой ленточкой, что напомнило мне о коробке из-под обуви, которую я добровольно возил в своем чемодане. От кондитерской они двинулись к овощной лавке, где после некоторых препирательств и остановились; арабский подросток тем временем загружал в их багажник ящики с фруктами и овощами. Во всем этом проглядывала явная забота об их округлых животиках, подумал я не без сарказма, и хотя я давно уже промок до нитки, я продолжал сидеть у них на хвосте, поскольку хотел увидеть, как они входят в собственное жилище, расположенное на Чен-Авеню. И я увидел это. Увидел, как они выходят из машины, помогая друг другу; как несут все эти корзины и ящики и исчезают за огромной дверью из стекла. Да, все это означало, что она не хочет оставаться одна даже на время обеденного перерыва, подумал я, и почувствовал что-то вроде облегчения.
Но фотографии в этот день я все же им не отдал, несмотря на то, что уже к четырем часам Лазар вернулся в свой офис. Не отдал я их также и на следующий день, но зато точно так же, как и накануне, проследовал за ним, чтобы убедиться, простирается ли его забота о жене день ото дня на время ее обеденных перерывов, во время которых она не хотела быть одна. Снова лил дождь. Вместо короткой юбки и высоких каблуков на ней были грубые башмаки и брюки в обтяжку, а на лоб надвинут был черный берет, поразительно менявший ее облик. Чем все это должно было кончиться? Я впал в отчаяние, возвращаясь, промокнув до исподнего, в больницу, после того, как увидел их, входящих в свое жилище через стеклянную дверь. То был последний день моего пребывания в хирургическом отделении, но до сих пор ничего не было оговорено с профессором Левиным, который вот уже две недели отсутствовал, сраженный какой-то таинственной болезнью, а потому впервые в своей жизни я чувствовал себя как бы подвешенным в воздухе, без опоры и покровителя. И потому решил, что после полудня, когда Лазар вернется, я отправлюсь к нему в офис, отдам фотографии и спрошу, могу ли я получить место временного замещающего врача. Но оказалось, что его секретарша, мисс Колби, при всей ее ко мне дружеской расположенности, не смогла найти в плотном расписании главы больничной администрации свободного времени для нашей встречи. Только с наступлением темноты, когда я по собственной инициативе пошел от одной кровати к другой, прощаясь со своими больными, не подозревавшими, что я наношу им прощальный визит, поскольку я ничего им об этом не сообщил, не желая, чтобы они почувствовали себя покинутыми или даже преданными перед лицом долгой и бессонной ночи, предстоявшей им. В это время и зазвонил телефон, установленный в палате. Секретарша Лазара разыскивала меня, чтобы сообщить — глава администрации закончил прием посетителей и будет рад увидеть меня в своем офисе.