Но она, словно не слыша, продолжала допивать остатки чая, как бы демонстрируя свою независимость и способность пребывать в полной гармонии с окружающим ее миром, — по крайней мере, до тех пор, пока она не находится в одиночестве. Затем она не торопясь поднялась и завернулась в длинную черную шаль. Достала из своего кармана голубой шарф, а вслед за этим лист бумаги, который протянула секретарше, которая колебалась между естественной преданностью Лазару и восхищением, относящимся к его жене. А Дори, одарив ее улыбкой, сказала дружелюбно:
— Как вы полагаете, могу ли я оставить вам это медицинское свидетельство моей матери, требующееся для дома престарелых, с тем чтобы профессор Левин заполнил его? Я сама позвоню ему сегодня вечером и все объясню.
— Тебе придется запастись терпением, — вмешался Лазар, в голове которого явно прозвучало злобное удовлетворение. — Левина здесь нет, он болен.
— Что? Он опять заболел?! — вскричала его жена, которая, судя по явной тревоге в ее голосе, определенно знала о сути этой таинственной болезни. — Так что же нам делать? Мы должны вернуть анкету не позднее, чем через день.
— Никакой трагедии не произойдет, если твоя мамочка обратится на этот раз в обычную поликлинику, — твердо заявил Лазар. — Каждый месяц она платит за эту возможность и никогда ею не пользуется.
— Об этом не может быть и речи, — так его жена отмела саму возможность подобной ситуации, после чего повернулась к секретарше за поддержкой. — Как он себе это представляет — она идет сама по себе в обычную поликлинику. И к кому она там обратится? Ведь она уже более десяти лет не обращалась к врачу. — Но Лазар выглядел слишком усталым после напряженного рабочего дня, чтобы заниматься еще и этой проблемой; он схватил зонтик жены, собрал пустые чашки из-под чая, поставив их на поднос, быстро сгреб остатки торта, оставленного его женой, отправил их в рот и поспешил к двери, где я ожидал, когда уже можно будет уйти.
— Возможно, какой-нибудь другой врач из терапевтического отделения может сделать это вместо профессора Левина? — заботливо предположила секретарша.
— Я никого не могу просить об этом, — отрезал Лазар. — Это не моя частная больница, и врачи в ней не мои слуги. Левин — мой друг. А потому наблюдает за матерью Дори. Так что не произойдет никакой трагедии, — повторил он, поворачиваясь к своей жене и снова говоря злобным тоном, — если она сходит в поликлинику. Уверен, ее это не убьет.
И он погасил в комнате свет, несмотря на то, что в ней еще оставались две женщины. Оглянувшись, я увидел на стене две тяжелые тени в западне из листвы огромных растений, и снова мое сердце было поражено ускользающим и непостижимым очарованием этой непонятной женщины. Мне оставалось только дождаться подходящего времени, чтобы распрощаться с ней, чего делать мне явно не хотелось. Они прошли через ярко освещенный вестибюль, миновав ряды компьютеров и пишущих машинок. Я не двигался, ожидая, пока она пройдет мимо меня. К моему удивлению, я ощутил сладкий запах ее духов, которые она купила в аэропорту, когда мы прилетели в Нью-Дели, — и там же она спрашивала нас, насколько эти духи нам понравились. В эту минуту она была занята некоей длинной и очень запутанной историей, с которой Лазар несомненно успел уже познакомиться за долгий рабочий день, и которую я волей-неволей должен был выслушать тоже, поскольку тащился позади всех — молодой врач, чье положение в больнице значительно ухудшилось, — хотя участие в поездке в Индию, казалось, придало ему статус некоего отдаленного члена этой семьи, пусть даже не в глазах секретарши, которой подобные вещи совсем не касались, — но достаточно, чтобы, к примеру, предложить мне место у доктора Левина. Или чтобы сопровождать милую бабушку этого семейства во время посещения поликлиники на следующий день под моросящим дождем. А после часами ожидать в очереди, чтобы уломать медицинского чиновника выдать без проволочек старой женщине требуемый бюрократами документ.
Но пока мы толклись в коридоре, не в силах расстаться, сердце мое внезапно переполнилось радостью. Мне пришло в голову, что мне не требуется в этом конкретном случае никакого благоволения со стороны всемогущей секретарши, — я сам, лично, мог предложить свою помощь и тем укрепить ту непрочную (один только я знал, насколько непрочную) нить, которая привязывала меня к этой невероятной женщине.