— Давайте начнем, не дожидаясь ее, — предложил я и попросил достать медицинскую анкету-вопросник, требующуюся для дома престарелых; ее-то и надо было в первую очередь заполнить.
Усевшись возле столика, я начал расспрашивать хозяйку о ней самой и тех болезнях, которые она перенесла, начиная с самого детства. Затем вынул сфигмоманометр, но прежде чем я успел приладить его к хрупкой руке старой дамы, она призналась — а может быть, просто вдруг вспомнила, — что время от времени давление крови у нее подпрыгивало: систолическое — до двухсот, диастолическое — до ста десяти.
— Ну, это мы вскоре увидим, — сказал я и измерил ее давление несколько раз. Каждый раз показания несколько различались, но средний показатель был немного высоковат. — Как вы чувствуете себя в данную минуту? — вежливо спросил я. — Вы удовлетворены?
Чуть порозовев и задумавшись на минуту она ответила:
— Наверное, да, — улыбнулась она, чем напомнила мне загадочную улыбку ее дочери.
Я попросил ее показать мне таблетки, предписанные ей профессором Левиным, которые она принимала нерегулярно, потому что от них она впадала в сонливость и депрессию. В чем не было ничего удивительного, ибо они содержали сильное снотворное, употреблявшееся в палатах интенсивной терапии.
— Может быть, взамен этого я дам вам что-нибудь и помягче, — предложил я, — но при условии, что вы будете принимать это регулярно. Даже половины… более того, четверти таблетки достаточно. Главное — это регулярный прием. — С этими словами я поднялся, пошел на кухню и отыскал большой нож, чтобы показать ей, как легко можно разделить таблетку на четвертинки.
На пути обратно в гостиную, я услышал, как поворачивается ключ в наружной двери, которая, открывшись, впустила жену Лазара. Волосы ее были мокрыми от дождя, на ней был черный бархатный комбинезон, который я видел во время второго посещения их дома. На ногах у нее были красивые белые кроссовки. Она была бледна и абсолютно без макияжа. Увидев нож в моей руке, она предостерегающе подняла палец и сказала наполовину шутливым тоном:
— Надеюсь, вы не собираетесь оперировать здесь мою маму. Я больше не хочу никаких недоразумений между нами.
Я оставался у них далеко за полночь. Мы говорили о страданиях, недомогании и боли, а также о пристрастиях питания. Затем я провел ревизию домашней аптечки и предложил некоторые изменения, которые я написал на листке из своего рецептурного блокнота, который как-то напечатали для меня мои родители — там был мой иерусалимский адрес. Затем я попросил ее снять белую шелковую блузку, чтобы я мог прослушать стетоскопом ее легкие. Дори помогла мне освободить софу и усадила свою мать поудобнее, так, чтобы я мог обследовать еще и внутренние органы. Ее кожа была вяловатой, но благоухала дорогим мылом, у нее было тело молодой женщины. Родинки на нем располагались совсем по-другому, чем у дочери. Дори сидела со мною рядом и смотрела на мои пальцы, обследовавшие живот ее матери. Вспоминала ли она в эту минуту сумрачную комнату тайского монастыря в Бодхгае? Мне очень хотелось спросить ее об этом, но я удержался. В конце концов я закончил обследование и сел заполнять вопросник, стараясь сделать это как можно тщательнее. Вообще здоровье пожилой дамы было вполне удовлетворительным, а потому мне показалось, что профессор Левин предписал ей неоправданно жесткий режим. Такой подходил скорее человеку, проходящему курс лечения в больнице, чем живущему обыкновенной жизнью изо дня в день. Следствием этих предписаний было то, что она страдала от жестоких запоров. Я предложил несколько вариантов, способных уменьшить страдания, снизив прием лекарственных препаратов. Длительный отдых в течение целого дня прояснил мое сознание и вызвал поток красноречия, так что когда я закончил свою работу, то счел возможным остаться еще немного на чашечку чая в обществе обеих дам, которые, в свою очередь, никуда не спешили, несмотря на то, что за это время Лазар уже дважды звонил жене. И я подумал — он, что, так же боится оставаться дома в одиночестве?