— Я думаю, доктор Рубин, что вы были правы в отношении аритмии у Лазара. Его состояние резко ухудшилось. В эту минуту он подключен к аппарату искусственного дыхания. С ним сейчас находится кардиолог из палаты скорой помощи. Он утверждает, что у Лазара вентрикулярная тахикардия, требующая применения электрошока, но для меня крайне важно, чтобы сюда пришел Хишин, хоть ненадолго, и взглянул на него, потому что он лучше всех знает его общее состояние…
По его голосу я понял, что присутствие Хишина было важно не само по себе, а потому, чтобы было с кем разделить ответственность в случае катастрофы. Я немедленно обрисовал эту ситуацию Хишину. Он застыл на месте и поднял обе окровавленные руки, как если бы хотел поймать в воздухе собственную голову. Он знал, что в эту минуту там, наверху, Лазар борется за жизнь, но не менее хорошо он знал, что лишен возможности уйти из операционной. Более того — он даже не мог послать наверх меня, чтобы я узнал, что там происходит. Внезапно я увидел, что у него трясутся руки, и почувствовал, что он теряет контроль над собой, не в силах сконцентрироваться. Через какие-то мгновения он попробовал вернуться к работе, но сразу остановился и попросил меня попробовать найти доктора Варди, если тот еще не ушел, и привести его. Увидев, что я колеблюсь, не желая оставить свой пост, он сердито выкрикнул:
— Не волнуйтесь! Я пригляжу за всем, пока вас не будет…
Это было ведь буквально против всяких правил — уйти из операционной, не завершив работу. Но я знал, что если я найду доктора Варди, Хишин сможет подняться наверх и со всей своей смелостью и находчивостью сможет, наверное, попробовать спасти жизнь Лазара. Но в коридорах никого не было видно, за исключением двух дежуривших медсестер возле палаты скорой помощи. Внезапно пробившийся луч заката, показавшийся мне кровавым, резко усилил во мне чувство страха, и в окружавшей меня абсолютной тишине я слышал, как бьется мое сердце. Хишин целиком был занят желудком пациентки, лежавшей на операционном столе, и некому было следить за показаниями приборов. Я нажал на кнопку главной двери корпуса и поспешил в заполненный обычной суетой коридор, чтобы посмотреть, не найду ли я какого-нибудь хирурга, способного встать на место Хишина. Вдали я разглядел коричневое пальто Накаша. Он уже направлялся домой, но когда я объяснил ему сложившуюся ситуацию, он тут же повернул обратно и поспешил вслед за мной по направлению к хирургии. Разумеется, он не посмел войти в операционную в обычной своей одежде. Пока я отсутствовал, Левин позвонил еще раз.
— Но чего он хочет от меня?! — закричал Хишин, лицо которого стало просто серым. — Как я могу сейчас уйти из операционной?
В считанные минуты слух о том, что состояние административного главы больницы стало катастрофическим, распространился по всем отделениям со скоростью лесного пожара — я видел, как два врача из отделения сердечной хирургии изо всех сил понеслись наверх, где доктор Левин отчаянно взывал о помощи ко всем вокруг. С ужасом я снова увидел, как задрожали руки профессора Хишина. На мгновение он замер и стоял так, с закрытыми глазами, собирая всю свою волю, а затем вернулся к работе в том же ритме, удерживаясь от желания ускорить ход событий.
Тихая медсестра с лицом ангела, до сих пор ни разу не раскрывшая рта, не могла больше сдерживаться и спросила:
— А кто он такой, этот Лазар?
Хишин промолчал, но я начал рассказывать ей о Лазаре много пространнее, чем требовал ее невинный вопрос, как если бы я хотел укрепить его душу, которая в эту минуту находилась между жизнью и смертью.
Еще раз прозвонил телефон. На этот раз это был Накаш, который сообщил, что ему удалось уговорить Левина, чтобы тот переправил все еще находившегося без сознания Лазара вниз, в отделение кардиохирургии, в палату скорой помощи, которая была неподалеку от операционной. Хишин одобрительно закивал. Час его ужасных испытаний настал под взглядом всего больничного персонала. Но мог ли он и в самом деле спасти своего друга? Пока что он продолжал зашивать кровеносные сосуды, чтобы остановить кровотечение. Время от времени он подставлял свой лоб медсестре, чтобы она вытерла с него пот. Звуки перевозбужденных голосов возвестили нам о том, что прибытие Лазара состоялось, но Хишин не только не двинулся с места, но и сделал мне знак, чтобы я остался на своем.
Накаш вошел в операционную, уже облаченный в зеленую униформу, на голове у него был прозрачный пластиковый колпак, лицо было скрыто маской. В свойственной ему ненавязчивой и вежливой манере он предложил свою помощь, с тем чтобы Хишин мог уйти не теряя времени. Все, что он мог сообщить нам о Лазаре, сводилось к тому, что фибрилляция сердца продолжалась, несмотря на примененный электрошок. Внезапно в операционную ввалился Левин, в обычной своей одежде со странным, не поддающимся описанию выражением лица; выглядел он так, словно приступ безумия у него уже начался. Но Хишин мгновенно остановил его.
— Ради бога, Давид, — сказал он железным тоном, — давай возьмем себя в руки. Я должен закончить операцию. И эта девочка… она имеет право рассчитывать на нас… на то, что мы сделаем для нее все возможное.
Он перегнулся над вскрытым животом, не прекращая работать, и, когда он закончил, приготовился к тому, чтобы зашить разрез. Ждать дальше не приходилось, и я предложил наложить швы вместо него. Хишин жестко взглянул на меня, словно видя впервые, запавшие его глаза горели на побелевшем лице. Минута ему понадобилась, чтобы хоть как-то прийти в себя. Затем он произнес:
— Хорошо. Действительно — почему бы и нет? Накаш позаботится об анестезии. — После этого он положил хирургические ножницы на поднос, протянул медсестре руки, чтобы она сняла с него перчатки и поспешил наружу.
Я начал зашивать огромный разрез, прислушиваясь к тому, что происходило в палате скорой помощи, хотя и знал, что тяжелые двери, изолировавшие все звуки, не позволяли услышать абсолютно ничего. Я предложил Накашу выглянуть наружу и посмотреть, что происходит, но он помахал своею темной рукой и твердо сказал:
— Нет, Бенци, давай подождем. Сейчас не время их беспокоить. — Это было сказано так, словно он боялся того, что мог увидеть за соседней дверью.
И я продолжил внимательно и аккуратно зашивать огромную рану, стараясь изо всех сил, чтобы длинный шов на животе молодой женщины был как можно менее заметен. В конце концов я смог дать знак доктору Накашу, что операция окончена и он может проверить, вернулась ли больная после «полета» на землю по состоянию ее зрачков, прежде чем одеться и отправиться домой.
В коридоре я почувствовал, как на меня навалилась такая усталость, накопившаяся за этот день, что я вынужден был на мгновение буквально упасть на один из маленьких стульчиков, чтобы заполнить анкету анестезиолога и попросить медсестру — ту, с лицом невинного ангела, — пойти и узнать, чем все это кончилось в палате скорой помощи, находившейся в конце коридора. Она ушла и тут же вернулась. И произнесла, не глядя на меня:
— Доктор Рубин… мне очень жаль…
Я вскочил и сам помчался туда. Глаза мои немедленно остановились на кровати, втиснутой между монитором и большим старым дефибриллятором. Тело директора больницы было покрыто белой простыней, но на лицо был наброшен стерильный зеленый лоскут, который вызвал у меня в памяти картину того, как эти двое на базаре тканей в Нью-Дели стояли возле прилавка, заваленного шелковыми изделиями, и она непрерывно примеряла один шелковый шарф за другим, в то время как он терпеливо ждал, пока она закончит, и на лице его застыло выражение усталости и скуки, в ожидании, пока можно будет двинуться дальше. Но дождался он лишь того, что она, прежде чем он успел открыть рот, накинула ему на голову шарф из зеленого шелка, затянув концы ему под подбородком, как это делают пожилые леди; к звонкому смеху, которым она разразилась, тут же присоединились случайные зеваки.