И снова — троица Лазаров вселились в одну комнату, тогда как я был послан этажом выше, чтобы занять номер, который оказался не таким просторным, но весьма приятным и, по-своему, достаточно большим. Впервые за время нашего путешествия я почувствовал что-то вроде вины, неопределенной, но тревожной — то же самое я иногда испытывал, когда думал о своих родителях, которым приходится подолгу жить без меня. Поэтому я спустился вниз и постучал в их дверь, и, несмотря на поздний час и беспорядок в комнате, они тепло приветствовали меня, как если бы я был членом семьи, и с изумлением выслушали мое предложение: я присмотрю за нашей больной весь следующий день, а ее родители смогут воспользоваться подвернувшимся случаем — нашей вынужденной остановкой в Нью-Дели — и совершить турпоездку в Агру, в ста двадцати пяти милях от Нью-Дели, и повидать Тадж-Махал.
— Как вы иначе посмотрите в глаза своим друзьям, если, вернувшись из Индии, вы скажете, что не посетили его? — спросил я с улыбкой и предложил им взять с собой мою фотокамеру.
— А как же ответите на подобный вопрос вы? — засмеялась его жена, чья враждебность ко мне исчезла без следа.
Не проявив никакого такта, я ответил:
— Ну… я еще достаточно молод. И однажды я сюда вернусь…
К моему удивлению, предложение было принято, как если бы у них было право на некую компенсацию с моей стороны, и на следующее утро они сели в туристический автобус и отправились осматривать мавзолей, построенный императором Шах-Джаханом в память о своей жене, в то время как большую часть дня я провел с Эйнат, сидевшей в кресле или лежавшей на кровати родителей в попытке прочитать «Краткую историю времени», которая у меня лично никакого интереса не вызывала. Переливание крови, проведенное мною, явно придало ей сил; по крайней мере, кровотечения из носа прекратились совершенно. Тем не менее ее еще лихорадило, и выглядела она изнуренной нестерпимым зудом, вызванным концентрацией солей желчи. Она не спала нормально в течение последних недель и теперь дремала, в то время как я менял повязку на ее ноге, которая выглядела сейчас много лучше. Когда она очнулась ото сна, я засыпал ее вопросами; прежде всего, относительно ее путешествия в Индию, а затем о ее пребывании в больнице Гаи. Она отвечала кратко, но дружелюбно. Чтобы скрасить скуку тянущегося времени, я начал расспрашивать ее о вещах, напрямую не связанных с ее болезнью, — во-первых о ее компаньонах по путешествию, особенно о коротко стриженной Микаэле, девушке с огромными серыми глазами, той самой, которая доставила сведения о болезни родителям Эйнат в Израиль, а затем, как если бы я намеревался стать их семейным врачом, плавно перешел к незначительным вопросам, расспрашивая ее о младшем брате и очаровавшей меня бабушке. Затем я стал активно расспрашивать ее о родителях, с которыми у нее — это было совершенно ясно — не было контакта. Но все-таки я спросил, насколько соответствует действительности факт, который сообщил мне ее отец, — будто его жена не в состоянии оставаться одна…
Когда стемнело, наконец появились Лазары, переполненные впечатлениями прошедшего дня. Лазар вернул мою камеру и поблагодарил за идею путешествия. В добавление к конфетам и шелковым шарфам, которые они купили для себя, они привезли подарок мне тоже — модель Тадж-Махала из розового мрамора высотою едва ли не в фут. Жена Лазара с большим энтузиазмом описала все, что они увидели. Сам Лазар выглядел умиротворенным, и похоже, его очень позабавили эти странные индийцы, которых они встретили по дороге; выглядело это так, как если бы только сейчас он разглядел их истинную сущность. Лицо его за это время покрылось загаром и утратило тот серый оттенок, который испугал меня. Они собирались заказать большой обильный ужин на четверых, который должны были доставить прямо в номер, но мне внезапно расхотелось есть; поднявшись, я вышел.
Я вышел на улицу, чтобы прогуляться и сказать свое последнее «good bye» Индии. Так же, как несколько дней назад, я побрел по темным улицам Нью-Дели, на этот раз в более зажиточном районе, свободно двигаясь в толпе горожан, обладавших в сумерках поразительной и странной легкостью. И в эту минуту внезапно я осознал, что, вопреки моему юношескому хвастовству перед Лазарами, я никогда больше не вернусь в Индию. И сколько бы я еще не прожил, мне никогда не увидеть великолепия Тадж-Махала, который они увидели сегодня. Сознание собственной правоты наполнило меня непередаваемой грустью.
Тем временем впервые с момента прибытия в Индию я переступил порог магазина, чтобы купить что-нибудь моим родителям. Войдя в благовонную полутьму, наполненную шелестом ярчайших тканей, я подумал о двух очень далеко отстоящих друг от друга кроватях в спальне родителей и засомневался — есть ли в этой спальне что-нибудь яркое, не говоря уже о вызывающе кричащем. И я купил два красиво раскрашенных отрезка ткани, которые, по моему разумению, могли бы украсить родительскую спальню — мне показалось, что из этого выйдут отличные покрывала на кровать. Мне это понравилось, и я собрался купить еще что-нибудь, поскольку все стоило восхитительно дешево, но внезапно я понял, что не хочу больше в одиночку бродить по городу, и решил вернуться в отель и присоединиться к Лазару и его жене — может быть, и она поблагодарит меня за испытанную ею радость прошедшего дня, которой обязана мне. Но, вернувшись, нашел, что они, похоже, легли уже спать, поскольку ни единого звука не доносилось из их комнаты и ни единого луча света не вырывалось наружу. Ничего не оставалось, как самому отправиться в постель, и, подобно тому, как это было прошлой ночью в Бодхгае, всю ночь я ворочался и вертелся, не в силах заснуть, хотя обычно засыпал, едва коснувшись подушки.
Мы прилетели в Рим после полудня и, конечно, упустили рейс «Эль-Аль», самолеты которой вылетают точно по расписанию, составленному так, чтобы самолет приземлился в Израиле до наступления Шаббата. Теперь мы должны были ждать до воскресенья, но Лазар еще не сдался в своем намерении добраться в Израиль к моменту предстоящей важной встречи. И мы поселились в большом старомодном отеле на улице Коронари не раньше, чем он отправился в сражение, к вящему неудовольствию его жены, чтобы добыть недорогой билет на самолет, который доставил бы его в Израиль не позднее завтрашнего дня. Когда вечером я вернулся в отель, вдоволь набродившись по древнеримскому Форуму и вокруг Колизея, я застал эту парочку в вестибюле отеля; на ее лице лежала печать огорчения. Выяснилось, что, невзирая на свой возраст, Лазару сопутствовал успех и он сумел затесаться в дешевую студенческую группу, которая улетала завтра днем, а прилетала в Тель-Авив через Афины поздно вечером в субботу. В восторге от собственной гениальности, он старался сейчас успокоить жену, которая рассматривала все это, как тщеславие и каприз человека, убежденного в своей исключительности. В середине следующего дня мы с ним распрощались. В нем чувствовалось напряжение пополам с легкой насмешкой над женой, которая, к моему удивлению, казалась искренне огорченной, как будто ей предстояло не расставание на двадцать четыре часа, а разлука на века. И хотя я стоял рядом с ним, он обнял ее и принялся целовать снова и снова, улыбаясь при этом так, словно втайне радовался гневу, обуревавшему ее, который она не в состоянии была скрыть. Затем он повернулся ко мне, как если бы я был членом семьи, и сказал:
— Берегите ее. До завтрашнего вечера.
Я заметил, что эти невинные слова, сказанные полушутливым тоном, еще больше усилили ее гнев. Она вся напряглась, освободилась от его объятий, слегка шлепнув его, и сказала:
— Ну, ладно, иди. Иди уже, береги себя и позвони тотчас же, как прилетишь.
В эту минуту в моей душе всколыхнулся гнев против этой дамы средних лет, бывшей лишь девятью годами моложе моей матери, и при этом казавшейся не в силах даже на короткий срок разорвать узы, связывавшие ее с собственным мужем. Однако, когда он ушел, и еще до того, как у меня появился шанс сказать что-нибудь подходящее к случаю, ее глаза снова блеснули улыбкой, как если бы ее гордость не позволяла ей выглядеть подавленной в моем присутствии. Она спросила, есть ли у меня какие-либо планы, и когда я заколебался с ответом, она сказала, не буду ли я столь добр, чтобы немного побыть с Эйнат, потому что ей совершенно необходимо попасть в парикмахерскую, так как в понедельник, по возвращении в Тель-Авив, она прямиком отправится в свою контору, и прическа совершенно необходима. На мгновение я даже потерял дар речи. Я превратился в сиделку на целый день в Нью-Дели, а теперь у нее хватает нахальства ожидать, что я снова соглашусь засесть в отеле, как если бы я и на самом деле был их наемной обслугой, — и это при том, что до сих пор ни единого слова не было произнесено насчет оплаты за мое участие в путешествии.