Я стоял и смотрел на него, стараясь не выказывать своего волнения. На самом деле у меня поджилки все тряслись от одного упоминания этой организации. Про неё как-то я совсем и забыл.
Комбат тоже молчал и смотрел на меня, но теперь уже как-то неопределённо и загадочно. Временами мне казалось, что он не только обо всём догадывается, но и знает всё весьма достоверно и чуть ли сам не присутствовал и не был участником нашей сделки.
-Много вы мне крови выпили, много. Ну, ничего, - заговорил он снова, устало потягиваясь и глотая сигаретный дым, - я в долгу не останусь, придёт и мой черёд, всех, кто мою кровь пил, я не оставлю, не забуду. Ладно, идите, товарищ курсант. Вы мне ничего не хотите сказать, а потому мы будем говорить с вами не сейчас и не здесь, а в другой раз и в другом месте и совершенно по-другому.
Я вышел из канцелярии. Было раннее утро. До подъёма ещё было время, чтобы поспать, - думалось мне, потому что я снова почувствовал каменную усталость, навалившуюся на мой организм. На душе у меня было муторно. Я не мог разобраться в своих чувствах, бродивших внутри меня, как слепые.
Я прошёл через коридор по сонной казарме и уже предвкушал, как сейчас упаду на постель и хоть немного поваляюсь, но вдруг услышал позади себя, как дневальный прокричал команду: "Батарея, подъём!"
Меня охватила бессильная ярость. Мне захотелось набить морду этому идиоту, Скорняку, за то, что он промучил меня как специально, до самого подъёма. Со мной едва не случилась истерика, но я сдержался кое-как, а потом поплёлся, вместе со всеми на зарядку, которая чисто символически, но всё-таки имела место быть у нас, почти офицеров. У меня было только одно желание: упасть где-нибудь так, чтобы меня никто не трогал, и уснуть, забыться мёртвым сном.
Глава 24
Весь день я проходил как чумной. Да завтрака поспать так и не удалось: все офицеры были на месте и жёстко контролировали убытие на самоподготовку взводов в полном составе. Я лелеял надежду, что хоть там-то уж мне дадут отоспаться за эту бессонную ночь. Но кто-то словно наказывал меня: целый день в классе сидел командир взвода и не уходил никуда, ни на час. И едва голова моя клонилась слишком низко к конспекту, как он окликал меня, и мне приходилось вставать и оправдываться, уверяя, что я не сплю.
В довершение ко всему часам к одиннадцати меня вызвали к командиру дивизиона. Пришлось идти, и я чувствовал, что засыпаю на ходу.
Командир дивизиона долго гипнотизировал меня, шевеля своими чёрными растопыренными будёновскими усами, и глядя каким-то глуповатым с виду, но хитрым и коварным на самом деле взглядом своих чёрных слегка косоватых глаз, а потом спросил:
-Ну! Что?!
Только это и произнёс, но так выразительно, будто бы я уже попался с поличным, и вопрос моей виновности был окончательно решён, а я теперь стоял чуть ли не перед военным трибуналом, и он был заседателем. Это его "ну что" прозвучало словно "Что, попался?! Поделом!"
Я не знал, что ему ответить. Интонация его голоса была такова, что нужно было либо немедленно сознаваться, чуть ли не каяться, прося пощады, будто уже зачитан приговор о расстреле, либо молчать, как рыба, набрав в рот воды. Действительно, это был словно приговор, а не вопрос. И звучал он соответственно, как пистолетный выстрел: прямо и разяще. Тут либо промах, либо дырка с кулак. Командир дивизиона надеялся, что попал на дырку, но дырка оказалась от бублика: я молчал, предпочтя второй путь, и это означало, он это прекрасно понимал, полное поражение, несмотря на его гневный вид.
Я стоял посреди его кабинета, и он продолжал меня гипнотизировать.
-Ну, давай, рассказывай! - наконец предложил мне он, но тон его голоса стал уже более мягкий, можно сказать согласительный.
-Что рассказывать? - спросил я, желая понять, а что он, собственно говоря, знает.
-Куда вы с Охромовым ходили ночью два дня назад? - он начал подёргивать плечами, будто поправляя на себе плохо сидящий мундир, то и дело, поднимая их вверх, и перебирать пальцами по столу. Это был хорошо знакомый всем курсантам нашего курса признак волнения и раздражения.
-Никуда, - ответил я, при этом увидев, что командир дивизиона подпрыгнул на своём стуле от негодования на мою наглую ложь. - Никуда я не ходил. Ходил один Охромов, а я проводил его до подъезда, спустившись вниз. Постоял там с ним, поговорил.