Как-то, в середине первого курса, после первого своего курсантского зимнего отпуска возвращался я в училище, приехал уже на место, в город. Да было время часов двенадцать, а троллейбусы в такую пору ходили очень-очень редко. Денег на такси у меня не было. Вот я и пошёл пешком через весь город с одним парнем со второго курса: он вернулся из госпиталя. Разговорились с ним, и я стал ему жаловаться на своего командира дивизиона. Но вместо того, чтобы посочувствовать мне, он ответил: "Владимир Владимирович - мужик толковый. Он вроде бы и плох, и строг, но с подчинёнными разбирается сам, никогда, если возможно, наверх не спешит доложить. А, вообще, с ним по любому вопросу договориться можно. Надо только подход найти!"
Владимир Владимирович действительно всегда брал бремя разбирательства с провинившимися курсантами своего дивизиона на себя, если только как-нибудь возможно было утаить совершённый проступок от более высокого руководства. Он сам разбирался, определяя степень вины, и назначал сам же наказание, которое с одной стороны не могло уже быть столько опасным, как, скажем, отчисление из училища или что-нибудь подобное в том роде, но, тем не менее, по тяжести своей и продолжительности ничем ему, в конечном счете, не уступало. Поэтому курсанты наши его боялись до дрожания в поджилках, как огня.
Иногда наказания эти казалось несправедливыми и неправомерными, но заведённая им система была такова, что пойти и пожаловаться на него выше не представлялось возможным, ибо наверху, в руководстве училища обыкновенно ничего не знали о случившемся проступке, а потому на того, кто приходил жаловаться, смотрели квадратными глазами, а ещё хуже, поднимали шум и скандал, почему руководство дивизиона занимается укрывательством. Здорово попадало и командиру дивизиона, но ещё больше страдал тот, кто шёл жаловаться. Назначенное наказание негласно оставалось в силе, но, кроме того, он нёс и то наказание, которое получал от командования училища или, опять же, от командира дивизиона после своей жалобы. К тому же и сами курсанты не поддерживали доносчика, потому что, хотя и роптали в кампаниях на Владимира Владимировича, говорили про него всякое, но всё же, в глубине души предпочитали, чтобы проступки их не поднимались выше дивизиона и закруглялись на его командире. Ну и, самое последнее, было то, что тот, кто пожаловался хоть однажды, никогда уже больше, пока учился в дивизионе, не мог рассчитывать на какое-то "подзаконное", свойское обращение по отношению к нему командования дивизиона и даже комбата, который, безусловно, подчинялся воле вышестоящего над ним ближайшего руководства. А "свойское" это обращение довольно часто было просто необходимо нашему брату во множестве случаев, и, уж во всяком случае, каждый из нас понимал, что жить под гнётом официальности, какая требовалась по отношению к нам, под этим угнетающим прессом будет просто тяжко и неудобно.