А поэтому жалобщиков таких находилось немного, да и то первое время и, в основном, по незнанию.
С другой стороны Владимир Владимирович поставил под жёсткий контроль все нарушения, происшествия и проступки, совершаемые в дивизионе, и жестоко карал командиров взводов и батарей за укрывательство. Никто не мог сказать, от кого, какими путями до него доходили подобные сведения, но он, как правило, был в курсе всех событий. Возможно, что у него было по несколько осведомителей в каждом подразделении, но их имён не знали даже сами офицеры, потому что в сведениях, доходящих до руководства дивизиона, и они подчас представали не в лучшем свете. Поэтому и командиры взводов, и командиры батарей обычно старались своевременно доложить командиру дивизиона о случившемся, редко-редко на свой страх и риск прибегая к умалчиванию. Исключение составлял наш Вася, который стал комбатом совсем недавно, но по какой-то причине, скрытой от большинства, проделывавший в батарее то же, что и командир дивизиона: он редко когда поднимал все происшествия на уровень выше батарейного, тоже разбирался сам и сам назначал наказания. Наверх он докладывал только по своему усмотрению, когда считал, что не справиться своими силами, но такое случалось крайне редко.
Зная такое дело, поговаривали у нас, что у Скорняка где-то наверху сидит протеже, которого боится не один командир дивизиона, но и начальство повыше. К тому же каким-то образом с самого начала своей карьеры в должности комбата Вася разнюхал, кто докладывает наверх, и нашёл способ прижать этих людей и заставить их прикусить языки.
Вот такие у нас были командиры.
Поначалу, когда мы только поступили и учились на первом курсе, наш командир дивизиона допускал различные фамильярные грубости по отношению не то что к отдельному курсанту, но и к целому строю, приучая нас что ли к своей грубости. Тогда он мог запросто, беседуя с глазу на глаз с каким-нибудь раздолбаем, ударить его или влепить в стенку своего кабинета, слава богу, здоровья у него на это хватало с лихвой. правда, подобным образом при беседах вёл себя далеко не с каждым, знал кого можно и нужно отмутузить по простецки, а к кому и на козе не подъедешь, и поэтому требуется идти совершенно другим путём.
Позже такое отношение сделалось невозможным и опасным, потому что мы тали уже хоть немного, но взрослее, и те, кто ещё вчера позволял дать себе пинка под зад, сегодня ценил своё личное достоинство намного выше, чем прежде. Поэтому отношения у нас с Владимиром Владимировичем сделались более ровными. Из его лексикона исчезли даже те грубые выражения, которые употреблялись раньше. Теперь на смену им пришло свойски-фамильярное "мужики", которое он произносил в различных интонациях, но с неизменной долей непонятного, хотя и едва уловимого подхалимства.
Наверное, поэтому он сдержался и не ударил меня сейчас, хотя видно было, как он взбешён и рассержен. Сдержаться же ему, человеку вспыльчивому и горячему, стоило больших усилий.
Теперь он походил некоторое время своим ходульным шагом, кружа вокруг меня, потом остановился и глянул своими чёрными блестящими глазами прямо куда-то в душу, так, что у меня внутри всё похолодело.
-Ну, что?! - спросил он снова тоном прокурора, видимо надеясь, что я сейчас в чём-нибудь признаюсь.
-Ничего, - набрался, наконец, смелости ответить ему я. - Я же всё рассказал уже: Охромов ушёл к подруге, а я остался в училище...
-За-чем он пошёл? - спросил командир дивизиона, надавливая на "зачем".
-Не знаю, - ответил я всё в том же тоне праведника и божьего одуванчика, намереваясь стоять на своём до конца. - Он мне об этом ничего не сказал.
-Не ври! Не ври! - подполковник пахнул мне прямо в лицо своим горячим, плохо пахнущим, неприятным дыханием заядлого курильщика, подскочив почти вплотную ко мне.
-Я не вру, товарищ подполковник! С какой радости он должен отчитываться передо мной, куда и зачем он уходит? Что сказал, то и сказал. А про то, зачем он уходит, у нас и разговора-то не было! - я пытался изобразить интонацией голоса удивление.
-И ты не знаешь, куда он пошёл?
-Не знаю, товарищ подполковник! Сказал только, что к подруге, а к какой - не сказал. Да и мало ли у него всяких подруг было!