Владимир Владимирович помолчал некоторое время, а потом снова заговорил:
-Ну, хорошо, видимо, мы с тобой этот вопрос не решим, - он вздохнул с неким сожалением. - А жаль! Очень жаль...
Последние его слова произвели на меня почему-то очень сильное впечатление. От них веяло искушением, и мне показалось, что признайся я ему сейчас, и мне будет от этого какое-то благо. Тут же у меня промелькнула нелепая и наивная мысль, что, возможно, командир дивизиона смог бы поправить мои дела с распределением, а, может быть, и устроить мою дальнейшую судьбу вообще как-нибудь замечательно. И под напором этих полубредовых мечтаний, вдруг опьянивших мой рассудок, я едва не развязал язык.
но что-то остановило меня от этого необдуманного шага, и застыл на самом краю пропасти, в которую манили сладкие грёзы. Я с трудом, но подавил амбиции моей нечистой души, готовой продать самую себя за только мелькнувшую блестящей и пустой мишурой выгоду. Последнее было благо, ибо промолвись я хоть словом единым, и от и меня бы уже не отстали, не отвязались, не отпустили бы меня, пока не узнали всё. Одно единственное слово сейчас повергло бы меня в пучину несчастий, и я осознал это, остановился в самый последний момент, готовый уже упасть туда. Я вдруг словно увидел перед своим мысленным взором всю ту гору лжи, возведённую мною вокруг своей жизни, и ту яму тяжёлой и горькой действительности, которая зияла рядом страшной язвой, ужаснулся той пропасти, лежавшей между представлениями обо мне и тем действительным, что на самом деле я из себя значил, тому огромному и толстому слою последовательных и никем не раскрытых, не известных приключений, которые бы мне теперь пришлось выкладывать одно за другим. Всякая охота сознаваться у меня тут же отпала. Если бы я и захотел сознаться, то непременно потревоженная мною гора лжи задавила бы меня насмерть.
-Ну, хорошо, - заключил командир дивизиона после вновь возникшей паузы, в которую он ещё, видимо, чего-то ждал от меня. Теперь, наверное, он определённо поставил точку в нашем разговоре и решился на что-то, что отвлекло его целиком от меня.
Он прошёл на своё место, сел в кресло, пододвинул к себе стоявший на столе телефон с потрескавшимся корпусом из зелёной пластмассы и медленно, с большими паузами набрал одну за другой вращением диска несколько цифр на наборнике аппарата. Приникнув ухом к телефонной трубке, он ждал несколько секунд в неудобной, напряжённой позе. Рука, державшая трубку, зависла в воздухе. Он не дышал даже всё это время. За эти считанные мгновения у меня на глазах он весь осунулся и постарел. Щёки на его худом лице вдруг обвисли, как у бульдога. Глаза подёрнула грустная дымка, через которую едва различался теперь их тревожный, трепетный блеск.
Я не мог понять, кому и куда он сейчас звонит, но по его ужасающей перемене в лице, по его выжидающей, напряжённой позе чувствовал, что предстоящий разговор не сулит ему ничего хорошего.
-Товарищ генерал-майор! Говорит командир третьего дивизиона! - заговорил он, словно очнувшись ото сна и показывая мне резким и нетерпеливым жестом руки, чтобы я вышел из кабинета.
У меня аж сердце ёкнуло от неожиданности. Упоминание начальника училища повергло меня в безумную панику, не потому что я его боялся, нет, а только от того, что ещё раз напомнило мне, словно в голову стукнуло, что дело приняло не шуточный, не пустячный оборот. Всё-таки, что бы там ни было, а я как-то не готов был к тому, что всё это выплывет на уровень училищного начальства. Где-то в глубине моего сознания это ещё не прижилось, и в голове моей до сих пор, как следует, не могло уложиться, что с Охромовым действительно произошло несчастье. Всё было словно игра.
Я вышел за дверь, повинуясь настойчивым жестам своего начальника, и оказался в предбанничке, из которого был выход в коридор и дверь в соседний кабинет, где размещался наш замполит, которого сейчас, по-видимому, не было, иначе он не преминул бы зайти во время нашей беседы и полюбопытствовать, как она проходит. Здесь сейчас было темно и тихо, и, не смотря на то, что деревянная дверь в кабинет была закрыта, до меня доносился зычный бас нашего командира дивизиона.
-Товарищ генерал-майор, у нас в дивизионе произошло чрезвычайное происшествие! - доносилось из-за двери. Командир не любил говорить "у меня в дивизионе", а всё время говорил только "у нас..." . - Пропал курсант Охромов. Уже сутки, как его нет на месте... Да откуда же я знал... Откуда же я знал - раньше... Мне самому доложили в два часа ночи... Командир батареи... Накажем, накажем... Ну, я... Накажем... Понял, понял... Понятно, товарищ генерал-майор... Пытались разобраться собственными силами... Тоже. Так точно... Да... Виноват... Виноват, товарищ генерал-майор... Ноя думал... думал, что сам разберусь, найду курсанта, зачем вас тревожить... Есть... Понял, виноват... Больше такого не будет... Нет... Нет... Ничего... Ясно, сейчас иду... Да, видели, у меня тут его дружок стоит... Близкий дружок... Есть подозрения, что в ту ночь, когда исчез курсант Охромов, они были вместе в самовольной отлучке... Нет... Нет... Спрашивал - не знает... Молчит... Да... Понятно...