-Товарищ подполковник, - хотел было возразить я, сказать что-нибудь в своё оправдание, потому что его слова задевали меня за живое, били вокруг, да около, почти в точку, резали мне душу на ремни. Я догадывался, что замполиту ничего не известно, но, каким-то образом, он сумел поймать меня, что называется, за живое. Может быть, он чувствовал мою вину, подсознательно ощущал, что он прав, а потому и говорил с такой уверенностью. А может быть, это действительно был только блеф его хитрой игры. Я чувствовал, как бы то ни было, что не вынесу долго такой пытки, не смогу так долго сопротивляться, - товарищ подполковник...
-Не перебивай меня! Вот когда я скажу, тогда я буду слушать, а ты будешь говорить. Разве тебя за четыре года, да и вообще до сих пор, не научили, что старших перебивать не только не хорошо, но и не культурно?! Поэтому слушай молча, с уважением ко мне, как к старшему по званию, да и по возрасту, причём, старшему намного. Слушай... Как посмотрит на тебя сам Гриша? Ведь если он узнает, как ты вёл себя во время его исчезновения, то я думаю, что он не похвалит тебя за такую "дружескую" помощь. Быть может, он сейчас в беде, в большой беде, а ты не шевелишься даже, и не то, что сам пытаешься как-то найти его, помочь ему, но и нам не даёшь этого сделать! Да какой же ты Охромову друг после этого?! Скажи, какой ты ему друг?!
Да, тебе сейчас хорошо: никто не может доказать, что ты был с ним в ту ночь вместе. Все находятся в неведении, не знают, где искать курсанта, но ты тут не причём. Но учти, что всё тайное становится явным, рано или поздно - не важно, потому что, если с Охромовым действительно что-нибудь случилось, то отвечать придётся тебе рано или поздно за пассивное соучастие в преступлении, жертвой которого он стал. Ты будешь отвечать, потому что не поступился ради своего спокойствия и благополучия не одним словом, чтобы спасти его. Да, тебе сейчас хорошо: никто не может доказать, что ты был в ту ночь вместе с Охромовым, - но каково будет тебе, когда всё всплывёт наружу? Подумай об этом!
Твои товарищи не хотят выдавать тебя. Никто из них не сказал, что тебя в ту ночь не было на месте. Но ведь каждый из них знает, где ты был тогда. Они не выдают тебя, потому что оставили тебе самому право решать этот вопрос, оставили тебя наедине со своей совестью. Если с Охромовым что-нибудь случится, то главным виновником этого будешь ты! Так и знай! Ты будешь главным виновником!
А теперь ты ещё можешь помочь своему другу, можешь выручить его из беды. Одно только твоё слово может изменить его судьбу. Мы ведь даже не знаем, где искать его, а ты нам поможешь в этом...
Я слушал замполита и тысячи противоречивых чувств разрывали мою душу на части. Страдания и муки совести терзали моё сердце: подполковник своими словами бил точно в десятку. Однако страх признаться и вылететь в трубу в трубу со своим враньём обволакивал мой мозг холодным туманом. Тут же и печаль по всему, что произошло, что невозможно ничего поправить настойчиво стучала в виски своими маленькими молоточками. Под действием жара горящих белым огнём углей справедливых слов, сердце моё смягчилось, как свинец над пламенем, и с минуты на минуту должно было расплавиться, закапать жгучими слезами, заструиться рыданиями раскаяния. О Боже!!! Я чувствовал, как погибаю. Ещё минута, и ничто не спасло бы меня от губительного раскаяния. Я понимал, что попался на крючок. Однако ничего поделать с этим было уже невозможно. Я был сейчас словно рыба, заглотившая живца вместе с крючком и ждавшая теперь только, когда её подсекут основательнее. Любые мои трепыхания заставляли вонзаться железо ещё глубже в тело, и оно уже не отпустило бы меня. Я уже готов был дёрнуться, повести поплавок, чтобы рыбак заметил меня, крикнуть замполиту: "Всё довольно, достаточно! Хватит, хватит! Я всё скажу!!!" - и уже набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы совершить этот отчаянный поступок, как вдруг в кабинет вошёл командир дивизиона, прервав замполита:
-А! Вот ты где! Ну что, выяснили что-нибудь?! - обратился он к замполиту.
-Подожди немного, он сейчас нам всё расскажет. Ещё минут пять, - ответил замполит, разговаривая так, будто меня здесь и не было, и я ничего этого не слышал.
-Ну, давай, давай! - обрадовано откликнулся Владимир Владимирович. - Я у себя подожду. Заходи потом с ним.
В его глазах засветилась радость, чуть ли не торжество, и он взялся за ручку двери, собираясь выходить.
Однако его появление и этот разговор подействовали на меня отрезвляюще. Рыбка выплюнула наживку.
-Я ничего не знаю! - произнёс я с окончательной уверенностью, что больше им не удастся услышать от меня ни слова. -Я уже говорил, что той ночью был в казарме и никуда не отлучался.