Разговор был закончен. Это поняли, видимо, и они. Командир дивизиона сразу изменился в лице: радость сошла с него.
-Идём к начальнику училища! - бросил он мне, поворачиваясь к двери. - Нас там уже ждут!
У начальника училища в кабинете я не сказал ничего нового. Теперь мне было уже известно, что никто не проговорился о моём ночном отсутствии. Это было довольно странно, потому что я знал наших парней, многие из которых не прочь были изподтишка сделать другому гадость, но, то ли почувствовали, что дело больно серьёзное, то ли не захотели, чтобы и их тоже тягали перед самым выпуском из училища по кабинетам, но, в общем, никто не захотел вмешиваться. Поэтому решимости стоять на своём у меня только прибавилось.
Конечно, не зайди в ту минуту в кабинет замполита командир дивизиона, и кто его знает, возможно, что замполиту тогда бы и удалось расколоть меня. Бог его знает, сколько бы удалось мне ещё продержаться тогда бы под уничтожающим огнём словесной атаки политработника. Но теперь разговор тот сыграл на руку мне, а не ему. Замполит пошёл ва-банк, и, если бы ему не помешали довести до конца начатое, я не сомневался, даже, что он бы выиграл. Но его прервали, и это было его поражением и моей победой. Сейчас уже никто не мог поколебать моей решимости держаться до конца. Даже если бы сам Охромов явился теперь и стал утверждать, что той ночью я был вместе с ним, я бы и тогда, наверное, нашёл в себе силы в теперешнем моём состоянии, глядя ему прямо в лицо, сказать, что ничего подобного не было, и он то ли сам ничего не помнит, то ли специально пытается ввести всех в заблуждение и возвести на меня немыслимую и напрасную ложь, - настолько укрепился и укоренился я теперь в своей лжи, в своём решении не отступать, следуя завету врать до конца, бесстрашно и безоглядно. Я хотел остаться правым во лжи, если такое возможно.
Однако, не смотря на то, что я не признавался, меня таскали по кабинетам каждый день до самого экзамена, который завершил "госсы". Начиная с утра пораньше, я уже стоял у кого-нибудь в кабинете и слушал то увещевания и проповеди о том, что так нехорошо поступать, то угрозы, что со мной поступят самым строгим образом, что меня сошлют к чёрту на кулички, но в ответ твердил одно и то же. Мне некуда было отступать, а потому я был твёрд и непреклонен. Обычно, я уже привык к этому, мой обход кабинетов начинался с канцелярии комбата и заканчивался к вечеру у начальника училища в его приёмной. Изо дня в день я слышал одно и то же. Командир батареи разговаривал спокойно, но с непременными намёками на то, что молчание не пройдёт для меня даром. Командир дивизиона нервничал, кричал, брызгал слюной, махал руками передо мной, ходил по кабинету своей странной походкой, от которой создавалось впечатление, что он то и дело подпрыгивает на протезной ходуле, подавлял меня своим басом и гипнотизировал взглядом столь же безуспешно, как теперь его замполит пытался раскрутить меня на душещипательной беседе, взывая к моей совести и лучшим чувствам души. У начальника училища со мной обходились довольно сдержанно, официально и деликатно, упрашивая, если я хоть что-то знаю, то сказать, сообщить об этом ради спасения не только моего друга, но и курсанта, без пяти минут офицера вооружённых сил.
Иногда вместе с начальником училища в кабинете присутствовал и председатель государственной экзаменационной комиссии, который неоднократно в моём присутствии бросал начальнику училища предположения, что, видимо, я не желаю быть в рядах офицерского корпуса, добившись, в конце концов, того, что я прямо в лицо заявил ему, что действительно это моё давнее желание, после чего он успокоился и больше не знал, как меня достать. Его грозный вид и тучная фигура, его полномочия хотя и повергли меня в некоторое замешательство, но, тем не менее, не смогли подействовать на меня настолько сильно, чтобы я во всём признался.
Раза два или три специально приглашённый по этому делу со мной беседовал военный прокурор, приехавший из округа. Он то заискивал совсем уж передо мною, то вдруг ни с того, ни с сего пускался в галоп и тряс над моей головой кулаком с зажатым в нём "Уголовным кодексом СССР". Но не помогла делу дознания и эта процедура, я оказался крепким орешком, на удивление не только им, но и самому себе.
Я не сказал им ничего, не изменил ни слова из своей версии. Большей частью я вообще молчал, следуя поговорке: "Слово - серебро, а молчание - золото!"
С каждым днём нападки на меня делались всё слабее, и лишь иногда разгорались, вспыхивали с новой силой. Только однажды, уже перед самым государственным экзаменом, когда, наверное, стало окончательно ясно, что Охромов не только не вернётся, но и найти его не удастся тоже, когда вопрос о том, куда он мог подеваться вновь стал ребром, а последние иллюзии у командования растаяли, как снег по весне, вторая, яростная, высокая и последняя волна расспросов с такой чудовищной, бешеной силой, с таким невероятным и неожиданным напором навалилась на меня, что я едва удержался на ногах, но всё же выдюжил, ибо знал, что за моей спиной маячит пропасть. Я чуть не сломался, но выстоял всё же и на этот раз. Мне помогла моя уверенность в том, что спасти меня может не кто-то, а лишь моя собственная твёрдость и непреклонная решимость стоять до конца на своём.