Впрочем, я не все четыре дня пробыл безвылазно в училище, но и кроме бесконечных, казалось бы, расспросов эта неделя оказалась полна и другими необычными и странными даже, если не сказать, что страшными событиями, какие доселе со мной никогда не случались.
Глава 25
Как я уже говорил, мне пришлось вынести второй натиск допросов и выпытываний. И пришёлся он именно на начало "золотой недели", которую я ждал не меньше остальных своих собратьев по училищу.
Именно в эти беззаботные дни, последние дни пребывания в училище, государственная комиссия во главе со своим председателем должна была проделать огромную, скрытую от нас работу. Ей предстояло подвести итоги выпускных государственных экзаменов, что называется, "подбить бабки" своей работы, и с результатами отправиться на доклад в Москву, в министерство обороны. Там уже должны были принять окончательное решение, издать приказ министра обороны о присвоении выпускникам нашего училища воинского звания "лейтенант" и привести его в исполнение.
Отвозить результаты сдачи "госсов", привозить обратно приказ о произведении в звание и нагрудные знаки с Московского монетного двора было обязанностью председателя государственной экзаменационной комиссии. Он убывал в Москву в специальном вагоне после сдачи последнего "госса", потом, пробыв в Москве один-два дня, приезжал обратно и вместе с начальником училища проводил выпускные церемонии, являлся, так сказать, представителем центра и министерства обороны у нас на официальных мероприятиях, что было оказанием нам и училищу определённой чести со стороны Москвы. Вот от того-то и была возможна эта самая "золотая неделя", которую так любили, знали о ней и ждали её все выпускники во все года, прошедшие до нас.
В этот раз, кроме всего перечисленного, генерал-майору Бибко предстояло выполнить ещё и некоторые неприятны обязанности.
Первая из них заключалась в том, что он вёз в Москву документы на комиссацию двадцати человек с выпускного курса, а так же на назначение четырём из них пенсий по инвалидности. Эти курсанты пострадали и весьма серьезно в побоище, в которое превратилась попытка разогнать демонстрацию городского населения. Часть ответственности лежала, наверное, и на самом генерал-майоре, потому что произошло всё во время сдачи государственных экзаменов и с его, надо полагать, если не одобрения, то уж, во всяком случае, молчаливого согласия - точно. Думается, что ему нелегко было нести эту неприятную ношу и докладывать министру обороны, что из строя в самый последний момент выбыло двадцать здоровых, образованных, крепких и сильных парней, в каждом из которых была маленькая частица надежды и мощи нашей армии, выбыли по чьему-то испуганному, бездумному мановению руки, бросившему их на площадь, в разъярённую толпу. Чьему только?
Второй из обязанностей председателя государственной экзаменационной комиссии была не лучше первой. Ему предстояло доложить о куда более щекотливом деле. Он вёз рапорт начальника училища, им же подписанный, об отчислении из числа курсантов Охромова Григория, пропавшего без вести.
Обстоятельства его исчезновения так и остались не выясненными. Военная прокуратура округа завела по этому факту уголовное дело, но оно так и осталось незаконченным, потому что единственным реальным и фактическим свидетелем по этому делу проходил я, курсант Яковлев. А я так ничего и не сказал, не дал никаких показаний по этому делу и отрицал всякую причастность к происшедшему. В связи с этим никакими материалами следствие не располагало. Тщетны были и поиски городской милиции, которую подключили к делу. Уголовный розыск не внес ни капли ясности и не нашёл никакой мало-мальски нужной заметки, зацепки, с которой можно было бы приступить к распутыванию клубка.
Всё тайное становится явным - так гласит пословица. Может быть это и справедливо, но, видимо, время к раскрытию этого дела ещё не пришло. И его закрыли.
Дав себе слово, я и теперь держался до конца, хотя привлечение столь солидных сил должно было привести меня в полнейший трепет перед могуществом и мощью государства. Но этого не произошло.
В то время, когда мои сокурсники весёлыми ватагами, радуясь как малолетние дети, направлялись за ворота училища, я с грустью смотрел им вслед через окна кабинетов, где со мной беседовали и где меня допрашивали начальники, члены государственной комиссии, следователи прокуратуры и милиции и сам военный прокурор округа. Именно здесь я увидел этот рапорт, обращённый к министру обороны и подписанный по команде от моего командира взвода и до председателя государственной экзаменационной комиссии, с просьбой отчислить курсанта Охромова из числа обучаемых в училище, как пропавшего без вести при невыясненных обстоятельствах. Я увидел его на одном из допросов и знал теперь, что такой рапорт существует, и что сам министр обороны будет принимать решение по моему несчастному другу. Можно было подумать, что от того, удовлетворит он этот рапорт или нет, зависело, останется ли жив Охромов Гришка или будет вычеркнут из числа живых.