Процедура ощупывания денег как-то успокоила меня, и. чувствуя, что вот-вот засну, я с трудом разделся, спрятал толстую пачку крупных купюр в наволочку подушки и лёг спать в свою постель, забыв о вечернем страхе. Однако, как назло, мысли снова прогнали сон из моей головы, и я ещё долго лежал, уставившись в потолок, не в силах найти покой и сон. Правда, прежнего страха уже не было: я чувствовал, что в комнате в настоящее время кроме меня уже никого нет.
Проснулся я утром непривычно поздно, часов в десять, в половину десятого. Уже, какой день в батарее не было наряда, и никто не кричал команду "Подъём!" Некому было поднять меня и выгнать на зарядку, и мне стало жаль утраченной как-то сразу курсантской привычки открывать глаза и просыпаться в бодром состоянии без пятнадцати - без десяти семь и успевать к подъёму уже одеться, независимо от того, что ты делал ночью, спал или нет.
На улице уже вовсю светило солнце, и давно началось утро ещё длинного июльского дня. Через распахнутое окно комната наполнилась свежим, слегка прохладным утренним воздухом и бестолковым, взбалмошным и нервным щебетанием воробьев, чирикающих где-то на крыше, прямо над окном. Иногда они бросались оттуда вниз то ли в погоне друг за другом в своей непонятной человеку игре, то ли увидев какую-нибудь добычу, бабочку или стрекозу в полёте, и тогда с громким щебетанием проносились мимо окна вниз, падали камнем, а потом снов взмывали наверх, на крышу.
Это спокойное, беззаботное и безмятежное утро живо напоминало мне те далёкие и безвозвратно ушедшие времена, когда я был ещё добрым мальчиком, учился в школе и во время своих летних каникул ежедневно просыпался в такое время, а то и позже, никуда не торопясь, в своей квартире, дома, и мог ещё долго нежиться в постели: будить меня было некому, потому что мама давно уже была на работе.
Теперь меня тоже никто не тормошил и не заставлял вскакивать с постели, но началась взрослая жизнь, в которой всё ещё в большей мере зависит от тебя самого, и поэтому я не мог позволить себе ни минуты больше оставаться в постели. Мне ещё нужно было получить и подготовить к выпуску форму, которую все мои приятели давно уже получили.
Я довольно быстро оделся и, наспех умывшись, вышел из казармы, спустившись вниз по подъезду. Теперь мне виден был вещевой склад. У входа в него стояла уже длиннющая очередь, человек сорок-пятьдесят. Это были остатки тех, кто ещё не удосужился получить обмундирование и отложил столь важное дело едва ли не на последний день.
Приближаясь к очереди, я ругал себя на ходу, что проспал, что не встал раньше и вынужден теперь буду торчать в очереди несколько часов.
Я занял за последним и отстоял в очереди часа три или четыре, но простоял бы ещё больше, если бы не заметил случайно ребят со своего взвода, стоявших намного ближе. Они взяли меня к себе и успокоили начавших было шуметь соседей по очереди, стоявших за ними, сказав, что я занимал вместе с ними и отошёл по неотложной потребности. Те, кто стоял за ними следом, повозмущались, но, в конце концов, умолкли, смирившись с тем, что впереди них будет стоять ещё один человек. Благодаря этому я попал на склад в числе первых, когда, наконец, соизволил явиться наш училищный начальник вещевого склада, красномордый, тучный, моложавый и смазливый на лицо старший прапорщик по кличке Боров, знали которого все без исключения курсанты, обращаясь к нему, как к равному и даже едва ли не младшему, просто: Паша - до того он был безобидный и незлой человек, пока к нему никто не приставал, и пока он был трезв. Даже его внушительные габариты не спасали его от фамильярного обращения, и из года в год, от курса к курсу передавалось такое фамильярное, простое до дурного, к нему обращение.
На этот раз Паша припозднился довольно сильно и начал выдавать форму только в двенадцать часов, медленно копаясь в своих бесчисленных, в беспорядке заполнявших подвальное помещение казармы, что была напротив нашей, где и находился склад, ящиках и то и дело что-то забывая и непрестанно спрашивая у помогавшей ему кладовщицы, которая вместе с нами долго ждала его, матерясь у дверей склада, что где лежит. Паша совсем недавно по училищным меркам сменил на этом складе ушедшего на пенсию мешочных дел мастера, и потому ещё не поднаторел в этой хитрой складской работе. До этого он ошивался помощником лаборанта на одной из кафедр и теперь то и дело ругался, когда что-нибудь не получалось, кляня себя за то, что согласился перейти и принять "этот дурацкий склад", и оставил свою непыльную и хорошую работу, на которой он палец об палец не стукнул за всё время.
По совету кладовщицы, женщины, давно уже работавшей здесь и поднаучившейся в противоугонных и иных делах, которые необходимо знать, чтобы не прогореть в подобном заведении, Паша запускал по десять человек, чтобы за ними можно было уследить и водил их по запутанному подвальному лабиринту дружной кучкой, чтобы они не разбрелись и не хапнули чего лишнего. Женщина, звали её довольно редко и странно - Анфиса, ходила сзади и подгоняла отставших. Вот таким образом и происходило вещевое обеспечение.