Чрез мгновение содержимое моей тумбочки рассыпалось вокруг меня пёстрым и неровным, дырявым ковром, но среди всего того, что в беспорядке разлеталось и рассыпалось по полу, среди всех этих тетрадей и ручек, бумажек, пластмассовых футляров и коробков, мыльниц и пузырьков с одеколоном, дезодорантом и прочими жидкостями, крема для бритья, рассыпавшегося бритвенного прибора и прочего, я увидел то, чего боялся не обнаружить, о чём теперь только и думал, и сердце моё бешено заколотилось от волнения, зашлось от счастья и неосознанных предчувствий.
Дрожащими от нетерпения и переживания пальцами я поднял его с пола и пролистал несколько страниц, найдя ту, на которой Охромов вёл счёт девушкам, которых он считал предметом своей гордости. Однако, взглянув на неё, я чуть не завыл от досады: последней здесь была записана какая-то мадам, с которой, судя по дате знакомства, записанной напротив её фамилии и имени, он познакомился ещё прошедшей зимой и уж, конечно же, давно расстался. Да меня она как-то и не интересовала. Мне нужна была только та, что приходила от Охромова с запиской, та, что завладела сейчас моими думами безраздельно. А её-то адреса и телефона, или хотя бы даже имени и фамилии здесь не было и в помине. На других страницах блокнота эта девушка значиться не могла, потому что они были отведены у аккуратного Гриши совсем для другого сорта девиц.
Да, Охромов в последнее время явно стал ленив и забывчив на свои подвиги и победы на любовном фонте. С ним такого прежде не случалось. Жаль, что я не заглядывал в этот блокнотик как-нибудь пораньше, а то бы обязательно напомнил ему, чтобы он записал последнюю свою победу: это бы ох как сейчас пригодилось бы.
Разгневанный и разозлённый на подлость и козни своей судьбы, готовый предаться истерике и психам, я хотел было швырнуть блокнот с размаху об пол, но машинально перелистал страницы, сдерживая себя от такого поведения и подобных поползновений. Оставшиеся страницы были пусты, только в одном месте вдруг мелькнуло что-то тёмное, похожее на запись. Я с трепетом открыл это место вновь и увидел лишь некий набор цифр, напоминавший по количеству, комбинации и расположению номер телефона в этом городе. Во всяком случае, число знаков соответствовало. Я готов был поверить в какое угодно чудо: так мне хотелось найти эту девушку.
Не медля больше ни минуты и забыв обо всём на свете, я бросился звонить и в коридоре наткнулся на своих товарищей, соседей по комнате, которые зачем-то вернулись из города в училище. Задержавшись лишь на минуту для того, чтобы поздороваться с ними и попросить, чтобы они пока присмотрели за моими вещами и не уходили до моего возвращения, пообещав вскоре вернуться, я пустился бежать дальше и сам не помню как, но очень быстро оказался у телефонной будки, возле которой несколько недель назад били начальника патруля, а потом поднятый по тревоге караул гонял и ловил находившихся там курсантов. Сейчас же здесь было пусто и тихо. Лишь несколько детишек игрались в траве палисадника отгороженного от дороги низким декоративным деревянным заборчиком, прячась от палящих лучей солнца в тени сохнущих от жары и сухости погоды да ещё от пыльной городской атмосферы под тенью низкорослых и старых тополей.
В будке было душно, стоял спёртый от запаха разогревшейся, прокалённой резины половика воздух, от которого сразу бросило в пот. Я набрал номер и начал искать по карманам монету, чтобы бросить её в прожорливый аппарат. В трубке послышались гудки, затем кто-то снял трубку на другом конце телефонного провода, но я так и не услышал его, потому что так и не нашёл монеты, и автомат тут же отключился.
Я выскочил из будки, но, как назло, на улице никого не было, словно все вымерли. Я бросился вдоль по улице по направлению к выезду в город, надеясь встретить хоть кого-нибудь на своём пути, кто бы не пожалел монеты ради моей беды, и лишь у самого перекрёстка с проспектом навстречу не попалась маленькая, согбенная, скрюченная к земле старушенция, шедшая, видимо, с остановки троллейбуса, с трудом влачившая свои худющие, высушенные от долгой и трудной жизни ноги в валенках, обрезанных по щиколотку, на манер калош, которые смотрелись под этим дико палящим солнцем, мягко сказать, неуютно, знойно. Я подбежал к ней, полный надежды, что старушка не откажет "внучку".
-Бабушка, рублик не разменяете помельче мне, так, чтобы позвонить можно было. Мне срочно нужно позвонить, а мелочи нет, как назло! - обратился я к ней с мольбой в голосе, но она продолжала идти вперёд, уткнувши взгляд низко опущенных глазок в землю, словно меня и не было рядом, и словно я не к ней обращался с просьбой.