Я блаженствовал, плывя в благоухании неземных цветов, не заглушаемых ни запахом духов, ни панцирем косметической штукатурки, ни какими-нибудь другими искусственными и неестественными ароматами, но до конца предаться блаженству мешал страх совершить нечто грязное, пошлое, нехорошее, или дать повод бояться моих звериных инстинктов, с опаской отчуждения и недоверия относится ко мне. Я не знал этой девушки, не знал, что она скажет, сделает в ответ, и неизвестность эта стесняла мои слова и движения, делала меня неуклюжим тюфяком и косноязычным молчальником. Я удивлялся сам себе. Ведь только десять минут назад сидел рядом с ней на заднем сиденье такси, весело и непринуждённо болтая о всякой глупости, закинув вдобавок руку на спинку сиденья за её плечи и иногда подумывая, но так и не решившись их обнять, может потому, что мы были там не одни, а может и, просто боясь, что это будет понято как слишком неуместное к нашим отношениям. Но всё же моё внимание тогда не было привлечено к мелким деталям. Присутствие третьего, - шофёра, - как-то разряжало обстановку, делало её непринуждённой. Теперь же, в этой тишине, я чувствовал всё нарастающую напряжённость, неловкость и стеснение между нами, всё более сгущающуюся и готовую вот-вот взорваться, молниями, разрядами, страстными объятиями двух падших атмосферу. С каждой минутой я делался всё более неловким, то ронял с вешалки какую-то одежду, непременно оборвав петельку, а потом смущенно помогал ей вешать это на место, пытаясь зацепить её за воротник и роняя при этом что-нибудь другое, то нечаянно задевал стоявшее в коридоре пустое ведро, развязывая свой огромный тюк и поднимая свои вещи с пола, и она бросалась к нему, чтобы остановить его бренчание.
Даже физическая работа, когда я переносил своё тяжёлое обмундирование в кладовку, не спасла меня от неловкости, не сняла оцепенения всё больше овладевающего моим телом.
Девушка сначала смеялась над моей неуклюжестью, и, если бы я мог ответить ей хотя бы улыбкой, возможно, всё бы прошло. Но в попытке улыбнуться я смог лишь выдавить из себя вымученный нелепый оскал, лишь отдалённо напоминающий подобие её и похожий скорее на скалящуюся пасть зверя, так мне показалось. В конце концов, она тоже перестала улыбаться, и вскоре я почувствовал, что ею овладевает тоже сковывающее движения и слова состояние, в котором пребывал я.
Мы прошли с ней в гостиную, где было не так уж много мебели, да и та довольно старенькая, разваливающаяся, хотя это было и незаметно для первого, беглого взгляда. Дверцы когда-то великолепного гарнитура-стенки, отвисали и уже не закрывались так плотно, полированная поверхность была изрядно вытерта и поцарапана, сделалась мутной, особенно на горизонтальной панели перед стеклянными полузеркальными дверцами серванта, на которую, видимо, ставили посуду всякий раз перед тем, как убрать её вовнутрь, на стеклянные полки. Здесь же стояла повидавшая виды финская "хельга", когда-то, несомненно, излучавшая ослепительную красоту и великолепие. Теперь же совершенно матовая от многочисленных протираний, лишённая былого блеска, она лишь своим зеркальным шкафчиком с хрустальными фужерами и рюмками, резетками, кофейным сервизом оригинальной формы и диковинного рисунка напоминала с ностальгией о давно минувших днях своей молодости и процветания этой семьи. Её зеркала светились, отражали посуду и комнатную обстановку, как глаза состарившейся женщины, ещё молодые сами по себе, отражают великолепный мир вокруг себя, небо, солнце, цветы.
В углу на бельевой тумбе стояла большая коробка старенького громоздкого телевизора, обращая на себя внимание большим пятном оббитой полировки. Рядом стояла более-менее новая софа, прикрытая зелёным бархатным покрывалом, ослепительно выделяющимся среди блёклости окружающей обстановки своими яркими сочными цветами. Оно было, пожалуй, единственным украшением небольшой комнаты старой квартиры-"хрущёвки", как их тогда называли, если не считать огромного персидского ковра на всю стену, каким-то чудом оказавшегося здесь, в жилище бедных и несостоятельных людей. На его белоснежном фоне цвели тысячи пёстрых, ярких цветов. Он поражал воображение шедевром своей красоты и диковинности, какой давно не было в магазинах ни за какую цену.
Кроме всего этого в гостиной стояло несколько стульев, кресло-кровать и старенькое, округлых форм пианино, затерявшееся в дальнем углу у окна.
Войдя в комнату, я принялся её осматривать, не пропуская ни одной детали: ни настенных старинных часов с маятником, выполненным по причуде часовщика заодно с барометром, которые почему-то не ходили и своим мёртвым видом лишь усугубляли ощущение запустения и упадка, которое никак не хотело покидать квартиру, ни настенный календарь с большой фотографией милых котят, доверчиво глядевших со стены, ни маленького золотистого термометра, изображавшего Спасскую башню московского кремля, висевшего в углу, ни многих других ненужных и абсолютно безразличных мне мелочей, наполнявших комнату. Занятие это немного разрядило обстановку и позволило на некоторое время освободиться от сковывающего тела оцепенения.