А в Лондон Высоцкий с Мариной приезжали повидаться с Олегом и посмотреть город. Володя никогда там не был — Марина хотела ему показать. Парижане часто туда ездят — за покупками, это дешевле, даже если платить за паром. Мебель для московской квартиры Марина как раз покупала в Англии.
С Володей они останавливались в гостинице, целыми днями гуляли по городу. Пробыли в Лондоне не меньше трех и не больше пяти дней. В советском посольстве попросили дать концерт, предоставили зал, и там такое творилось! Билетов не хватало, сидели, стояли, висели — только бы услышать Высоцкого.
А дома у нас собрались товарищи Олега, которые не попали на концерт. Для них Володя пел за ужином. Точно помню, он исполнил в тот раз, кроме прочего, песни, написанные для «Арапа». Олег всех предупредил: «Никаких магнитофонов!» Нам самим Володя разрешил записывать, потому что знал: без его разрешения у нас никогда ничего не включится.
Да, в 1967 году в Одессе была Людмила Абрамова — длинная девочка с огромными глазами. Красивая, очень мне понравилась. И видно было, что очень любит Володю.
1999
Часть вторая
Возвращение на Беговую
Елена Щербиновская
Мне довелось близко знать Высоцкого, быть свидетельницей многих эпизодов его жизни, его успехов и неудач с 1961 по 1969 год. Не претендуя на роль биографа или исследователя творчества Высоцкого, не стремясь полемизировать с авторами других публикаций, я хочу только поделиться тем, что помню, тем, что дорого мне, — без сенсаций и домыслов.
В 1961 году, снимаясь на Ленфильме в картине «713-й просит посадки», он познакомился с моей двоюродной, старшей, сестрой Людмилой Абрамовой. Она стала его женой, матерью двоих его сыновей и, безусловно, сыграла в те годы очень большую роль в его творческом становлении.
Для начала — несколько слов о моей сестре. Мы с Люсей, несмотря на разницу в возрасте, дружили с детства, много времени проводили вместе. Семья наша жила просто, почти бедно. Время было трудное, послевоенное. Типичная московская коммуналка… Наша замечательная бабушка, которую любили и уважали все соседи, читала нам Гумилева, переводила с листа Киплинга… Люся, еще учась в старших классах школы, ходила в литературное объединение «Юность», писала интересные стихи. А в 1959 году поступила во ВГИК на актерский факультет. Училась у Михаила Ильича Ромма (это его единственный актерский набор). Атмосфера в институте была творческая, интересная. Я тогда бывала во ВГИКе почти на всех спектаклях — зачетных, курсовых. Люся играла в инсценировках Хемингуэя, в «Сейлемских ведьмах» А. Миллера, играла Федру… Как представительница ВГИКа работала на Первом Московском кинофестивале. Однажды ее избрали «Мисс ВГИК». Конечно, за красоту, но не только. Человек яркий, незаурядный, одаренный, она училась блестяще, увлекалась философией и эстетикой, ей предлагали всерьез заняться режиссурой, звали сразу после защиты диплома в аспирантуру. Закончила ВГИК она с отличием.
И вот, еще на третьем курсе, ее неожиданно пригласили сниматься на «Ленфильм». Надо сказать, тогда для нее съемки не были самым важным событием в жизни. Преподаватель ВГИКа известный балетмейстер А. Румнев создавал в то время первый театр пантомимы, в котором Люся собиралась работать вместе с большинством своих однокурсников. Это было главным делом, которому планировалось посвятить долгие годы, а съемки — небольшой эпизод в творческой судьбе. Но случилось так, что именно этот «эпизод» круто повернул всю ее жизнь…
Когда Людмила приехала из Ленинграда, я пришла к ней на Беговую, где она жила тогда вместе с родителями, бабушкой и дедушкой. Она быстро провела меня в свою комнату, вернее, в закуток, выгороженный в двухкомнатной квартире, и познакомила с молодым человеком — актером Володей Высоцким.
Он играл на гитаре и пел «Вагончик тронется» (это была одна из немногих не его песен, которую он любил и часто пел). Держался просто, одет был бедно — старенький свитер, простенький пиджачок. Пел здорово — мурашки по коже… Общаться с ним оказалось сразу очень легко, так, словно мы давно уже знакомы. Я поняла, что этот человек очень дорог сестре, и это с первой же встречи определило мое к нему отношение. Он не был тогда ни знаменит, ни богат, напротив, испытывал трудности, неудачи. С работой — плохо, песни сочинять только-только начинал, — блатные, жаргонные, пел их лихо, восполняя литературные и музыкальные огрехи невероятным темпераментом. Говорил простым, отнюдь не интеллигентным языком, чем поначалу шокировал нашу профессорскую семью (дед наш был профессором-энтомологом, почитал литературу Востока, верил в благородство людей и терпеть не мог Маяковского).