— Да вылезай оттуда! Ну, чего сидишь?
Татьяна Петровна удивилась и вышла из машины. Дверца хлопнула, а мы с Марулькой разом вздрогнули. Нас и шорох теперь пугал, не то что дверца!
Пока она дошла до двери прямо по глубоким лужам, красиво держа оттопыренные пальчики на весу, она, кажется, успела рассердиться на нас с Марулькой до конца. А мы, как назло, бросились сразу за ней, топая ногами по воде так, что брызги полетели во все стороны. Моя рука, в которой я держала божьих коровок, вспотела от волнения так, что в ней даже хлюпало.
На последней ступеньке лестницы Татьяна Петровна остановилась и посмотрела на нас. Мы тоже остановились и тоже уставились на нее.
— Ну? — спросила Татьяна Петровна. — В чем дело, девочки?
— Вот! — сказала я и разжала ладонь с пуговицами.
— Ну, — вдруг как-то сразу по-грустному сказала Татьяна Петровна, взглянув на мою ладонь. — Я же говорила, что их было четыре.
Она постояла еще немного, потом почему-то пожала плечами, повернулась и ушла к себе, как всегда толкнув ручку двери двумя пальчиками. Марулька вырвала у меня из рук божьи коровки и бросилась за ней. Я тоже!
Но Марулька меня не пустила! Марулька, которая всегда липла ко мне и всю жизнь хотела со мной дружить!
Сначала она заслонила собой дверь, потом крикнула «подожди!», а потом и совсем захлопнула дверь перед моим носом. Я осталась на лестнице одна.
— Пожалуйста, — сказала я растерянно. — Пожалуйста! Я вообще могу к тебе больше никогда не приходить.
У окна, небось, сидели вместе! С фигурой в плаще разговаривали вместе! За Татьяной Петровной бежали вместе! А вот теперь взяла и захлопнула дверь!
Я спустилась во двор. Прошла сначала в один его конец, потом в другой. Заглянула в сарай, хотя мне там нечего было делать, и даже заглядывать туда нечего было — там было темно и страшно. Потом я еще раз прошла взад и вперед по двору. Посмотрела наверх, на окна Марулькиной квартиры. Они были закрыты — Марулька закрыла их еще до того, как пошел дождь. Я промокла до последней ниточки.
Пришел Санька, в руках он держал кораблик, вырезанный из коры старого дерева. Трофей, захваченный у Мишки Сотова! Я рассердилась на этого пирата, отругала его и услала в булочную за хлебом. Потом я вспомнила, что так и не начистила картошки к обеду, и пошла в кухню. В кухне было тихо. Наверху, у Марульки тоже стояла тишина.
Время шло. Платье на мне почти высохло. Картошка чистилась. И столько ее начистилось, что не хватило самой большой кастрюли. Я спохватилась, когда в ящике, где хранились овощи, осталось только три картофелины.
А время все шло… Разве это честно — взять и захлопнуть дверь перед самым носом?
Снова вернулся Санька. Но пришел он без хлеба, а с какой-то мокрой и грязной корягой в руке — опять трофей. Я отругала его, вытолкала на улицу, приказала без хлеба домой не возвращаться, но от этого мне ни чуточки легче не стало.
Я вернулась в кухню.
Прошло еще минут десять. Потом еще пять. И на шестнадцатой минуте, как раз в тот момент, когда я поймала себя на том, что дочищаю последнюю картофелину из тех трех, что еще оставались в ящике, за дверью заскрипели ступени лестницы.
Я бросила нож и картошку, ринулась к себе, забралась на диван и сунула голову под диванную подушку. Пусть не думает Марулька, что я ее ждала и что меня очень уж интересует, о чем они там вдвоем разговаривали… И так все понятно! Божьи коровки оказались вовсе не драгоценными, поэтому они и не понадобились, поэтому их и вернули. И вовсе мне и не интересно, кто это был!.. Я даже укрылась папиным пальто, словно оно могло удержать меня на диване. Но оно все равно не удержало — через минуту я выбралась из-под него и на цыпочках подкралась к кухонной двери.
Марулька стояла посреди кухни и оглядывалась по сторонам, словно искала кого-то. Даже отсюда, от двери, где я стояла, можно было хорошо видеть, как у Марульки тряслись губы. Я затаилась, даже дышать стала как можно реже. А Марулька вдруг неожиданно сказала шепотом, глядя в угол за газовой плитой:
— Ну? И чего ты там прячешься-то? Выходи!