— Добрый Бог знает, что я умру. Не думаю, что для Него важно, каким именно образом это произойдет. Извините меня, отец, но в этой жизни я не позволю, чтобы враг поднял на меня руку и унизил меня. Дайте мне ваше благословление.
— Нет, дочь моя! — воскликнул старик, высвобождая руки и обнимая Карен. — Выбросьте эти мысли из головы! — Через несколько мгновений его объятие ослабло. Отстранившись от нее, Бертран сказал:
— Нет, я не могу вам его дать. Боль затуманила ваш разум. Обдумайте все снова. Победите вашу гордость.
— Я решила это, как только началась осада, Бертран. Меня, Корву де Ланда и Перела, сеньору Монсегюра, враги не возьмут ни живой, ни мертвой. Даже если вы лишите меня своего благословления, это не изменит моего решения. Вы знаете это так же хорошо, как и я, поэтому ждали меня здесь сегодня ночью. Знали и знаете, что должно произойти. Вы ждали меня, старый друг, чтобы попрощаться. И чтобы причастить меня.
Карен ощущала на себе глубокий взгляд старика, и снова тоска стала расти в сердце, сжимая его, как в тисках. Слезы навернулись ей на глаза, пока она нетерпеливо ждала его решения.
Прошло немало времени, прежде чем она услышала слабый, но решительный голос отца Бертрана:
— Встаньте на колени, госпожа.
Острые ледяные края булыжников больно ранили колени, когда они коснулись земли, и дрожь сотрясала тело в течение нескольких долгих мгновений. Страх? Холод?
Бертран что-то шептал, но Карен не могла различить, была ли это латынь или язык ок. Постепенно она начала чувствовать тепло на волосах. Уши больше не мерзли, нос тоже. Дыхание успокаивалось, тепло спускалось ниже, в то время как она испытывала такое умиротворение, какое давно уже ее не посещало. Она не спала, но как бы отсутствовала. Карен словно парила над окружавшей ее нищетой, больше не было тоски, тело уже не страдало. Она словно проходила свою жизнь наоборот, видела образы молодости, детства, и вот она ощутила себя во чреве матери. Была ли это мать из этой жизни или из будущей?
Ей не хотелось больше никогда терять испытываемое сейчас ощущение. Это было самое настоящее существование, которого она желала, ее истинная судьба. Вся нынешняя жизнь казалась просто кошмаром. Она потеряла счет времени, хотя прошло всего несколько секунд.
Старец отвел руки и слегка подтолкнул Карен, чтобы она встала.
— О, Бертран! Я чувствую сейчас то же, что и дети перед появлением на свет; поэтому они и плачут. Как неутешительно возвращаться в этот мир! Как тяжела реальность жизни! — проговорила Карен, растягивая слова. — Но теперь я знаю, что где-то существует мир.
— Да примет вас Добрый Господь.
— И вас также, дорогой друг, и позаботьтесь о моих детях и других.
— Да, госпожа.
Они обнялись, но Корва уже не смогла вернуть то чудесное состояние, которое она испытала несколько минут назад.
Добрый Человек медленно и печально удалялся по направлению к тому, из которого лился слабый свет.
Хайме залюбовался миловидной восточной женщиной, сидящей за столиком. Она улыбалась и разговаривала с подругой, несмотря на громкую музыку. Мини-юбка бесстыдно открывала красивые ноги. Девушки сидели одни. Но Хайме пока что был трезв и не готов к решительным действиям.
Музыкальная группа неплохо исполняла румбу, и посетители, кто как мог, следовали ее ритму. Карибская музыка звучала необычайно громко. В этом заведении было много самой разномастной публики.
Хайме инстинктивно провожал женщин взглядом. Проснулся древний охотничий инстинкт. Его внимания притягивали красивые латиноамериканки, девушки восточного типа, иногда хорошенькая смуглянка, а чаще всего женщины со светлыми или русыми волосами.
Вдруг он вздрогнул: вон та блондинка, стоящая к нему спиной… это была Карен! Что она тут делает? Она разговаривала с каким-то мужчиной. Хайме проложил себе дорогу через толпу. Чем ближе он подходил к Карен, тем быстрее билось сердце: он чувствовал себя так, будто его предали. Разве она не говорила, что будет ждать его? Подойдя, Хайме легко тронул девушку за плечо. Она повернулась. Голубые глаза, тот же оттенок волос, почти такая же прическа, но это была не Карен.
— Извините, пожалуйста, — сказал он, ощущая невыразимое облегчение. — Я принял вас за другую.
Блондинка, должно быть, заметила это по его лицу и рассмеялась.
— Надеюсь, эта другая — красивая?
— Конечно. Такая же, как вы, — галантно ответил Хайме.
— Спасибо. Вы очень милый, — ответила она.