— Правда? — Карен не отвела глаз, но улыбка с ее лица исчезла.
— Линда соблазнила Дугласа из выгоды. Возможно, эта выгода была не такая низменная, как я подозревал. Да, конечно, она сделала это во имя катарской Церкви. Возможно, для вас это что-то и меняет в отношении духовных деяний, но для меня это не меняет ничего. Она сказала Дугласу, что любит его, и они долго были любовниками, она смеялась его шуткам, шептала ему нежные слова и обещания вечной любви. Но когда это оказалось полезным для катаров, просто абсолютно хладнокровно сломала ему жизнь. Я ошибаюсь, Карен?
— Твой анализ происходящего был великолепен, но оценка Линды чрезвычайно резка и несправедлива. — Она говорила очень серьезно.
— Неужели я угадал? Бинго! Скажи, Карен, это и есть катарская чистота? Или это — сексуальная игра, которую вы часто практикуете? Кто следующий дурак? Что говорят ваши Совершенные о таких поступках? Или вы вместо Евангелия от Иоанна изучаете Камасутру от катарок? Если это так, я горю желанием, Карен! Мы слишком медленно продвигаемся с тобой, нам нужно освоить еще много глав!
Карен кусала губы и продолжала пристально смотреть на Хайме, глаза ее наполнились слезами. Брови слегка нахмурились, выдавая напряжение.
— Ты сам не знаешь, что говоришь! — не выдержала она. — Ты не понимаешь того, что происходит сейчас, и не знаешь прошлого. Ты ничего не знаешь. Ни мотивов, ни конечной цели. И тебе неизвестны мои чувства! Как же ты смеешь осуждать наши поступки, не понимая, зачем мы это делаем?!
— Ах, так? Так расскажите мне. Я горю желанием узнать, как катары оправдывают использование своих женщин в качестве военного оружия.
— Успокойся, Хайме, — заговорил Кевин. — Если ты переносишь ситуацию с Дугласом и Линдой на вас с Карен, то ты ошибаешься. Послушай, прежде чем делать выводы и судить.
— Я слушаю, — сухо сказал Хайме. Он поставил себя на место Дугласа и тут же почувствовал унижение и обиду. Но он мог ошибаться и судить несправедливо.
Хайме посмотрел на девушку. Сейчас ее взгляд блуждал по кронам деревьев. Слезы переполняли глаза и катились по щекам. Карен молча плакала, пытаясь сдержаться, потом поискала в сумке платок. Возмущение Хайме как рукой сняло. «Черт возьми! — подумал он. — Я влюблен, как мальчишка».
Он сдержал желание взять ее за руку и успокоить и перевел глаза на Кевина в ожидании объяснений.
«Архангел, посланники в Майами отомстили за нашего брата и добыли часть информации об этих ранее неизвестных нам врагах.
Твои подозрения подтвердились. Мы готовим отчет: есть новости, которые заставят нас поменять план крестового похода.
Мы будем ждать, когда ты проанализируешь все данные и примешь решение относительно момента нападения. Сачиэль».
Архангел недовольно стукнул по столу, его пальцы поспешили написать ответ:
«Сачиэль, поторопитесь с информацией. Не отвлекайтесь, братья. Мы должны выяснить, кто на стороне врага, и действовать без страха и упрека.
Нужно уничтожить их до того, как зазвучат военные трубы и падут стены. Архангел».
Его палец в форме копыта нажал на клавишу отправления сообщения.
— Чтобы понять историю с Линдой, ты должен знать как ее прошлое, так и настоящее, — продолжил рассказ Кевин. — Хотя мы никогда не рассказываем о прошлых жизнях других, думаю, в данном случае стоит сделать исключение.
Линда так же легко вспомнила свою катарскую жизнь, как и ты. Она была благородной юной дамой из Окситании, которая обратилась в катаризм как простая верующая. Линда была красива и умна и, как и многие окситанские женщины того времени, считала себя равной мужчинам.
Двор ее отца всегда был полон шутов и певцов, исполнявших баллады, трубадуров, сочинявших их, рыцарей, свидетельствующих свое почтение барону и его прекрасной дочери.
Почти каждый вечер в салоне замка стихи сменялись песнями, развлечениями и иногда катарскими проповедями. Молодые рыцари, как водилось, странствовали по землям Окситании, и барон щедро предлагал им свое гостеприимство. Некоторые даже осмеливались соперничать с трубадурами в искусстве сложения стихов и песен.
Любовь галантная, духовная, платоническая была одним из столпов культурного возрождения того времени. Молодые рыцари признавались в любви самой баронессе, матери Линды, и даже просили разрешения в присутствии барона называть ее своей дамой сердца, несмотря на разницу в возрасте и ее замужний статус. Как хозяйка замка, так и ее муж чувствовали себя польщенными такой любезностью. Баронесса отвечала своими собственными стихами на сочинения кавалеров и соглашалась стать дамой сердца для некоторых из них. Конечно, молодые дамы и среди них Линда получали гораздо больше галантных признаний в любви.