— Вы хотите другую позу? Вам не нравится эта?
Как не вовремя заговорила Фатима! Очарование исчезло, образ Корвы растаял.
— Нет. Уходи! — грубо ответил Педро. Девушка смотрела на него с удивлением.
— Уходи! Оставь меня! — повторил Педро и одним движением скинул ее с себя. Девушка потеряла равновесие и неловко упала.
Фатима посмотрела на него сквозь слезы в больших глазах и, всхлипнув, принялась собирать одежду. Иллюзия разбилась. Она одевалась в тишине, которая прерывалась только ее плачем.
— Останься со мной на ночь, прекрасная Фатима. Ты очаровательная женщина, — сказал, в конце концов, Педро, когда она уже направлялась к выходу из палатки. — Иди ко мне и потуши светильники.
Не глядя на него, она погасила свечи одну за другой, а потом, не раздеваясь, устроилась рядом с ним на постели и свернулась в клубок. Девушка продолжала тихо всхлипывать.
— Прости меня, маленькая, это не твоя вина. — Потом погладил ее по волосам и тихо добавил: — Как много я бы дал, чтобы уметь плакать, как ты!
— Божий суд, — прошептал он сам себе через несколько минут. — Я предстану пред ним. За тебя, Корва, Бог спасет меня или убьет.
Заревели моторы, задрожал металл, огромная железная птица оторвала колеса от земли, полагаясь на надежность крыльев и подъемную силу. Как большой стервятник в ночи, самолет летел сквозь темноту над черным океаном.
Этот день был очень напряженным: прощание с Карен в отеле, визит в Монсегюр, новое видение у гобелена и снова расставание с Карен, в этот раз более сдержанное. Сейчас Хайме сидел в задумчивой отрешенности, с бокалом шампанского в руке, разглядывая матовую пустоту ночи и свое отражение в иллюминаторе. Темные волосы, крупный нос, прямые и густые брови.
Одинокие огни внизу обозначали силуэт корабля или нефтяной платформы. Подошла стюардесса, поверх костюма которой красовался опрятный фартучек, и предложила теплую влажную салфетку. Подошло время ужина. Хайме вытер салфеткой пот со лба, наслаждаясь ее теплым прикосновением к коже.
Он снова посмотрел в темное окошко. Ждал момента, когда, описав широкий полукруг над Тихим океаном, самолет снова вернется в небо над континентом. Они пересекут береговую линию к югу от Ньюпорт-Бич, где стояла на приколе его яхта, и пролетят над городками Лагуна-Бич и Сан-Хуан.
Береговые огни приближались сквозь пока безлунную ночь и по яркости соперничали со звездами. Его обычным развлечением в самолете было найти дом своих родителей в Лагуне. Там в последние годы жили его старики, в маленьком домике с ухоженным садом, который он считал своим настоящим домом.
Самолет уже достиг высоты в пять-шесть тысяч метров, и найти этот домик, что и днем-то было трудно, стало невозможно.
Несмотря на это, Хайме продолжал свою игру. Это было его маленьким ритуалом. Группа огней. Светящиеся линии, которые, извиваясь, обозначали дороги какого-то населенного пункта. Темные участки. Хоть в такой ситуации, не имея никаких ориентиров в виде дорог или рельефа, он мог только угадывать, Хайме послал родителям прощальный поцелуй.
Спустя несколько секунд они пересекли автостраду Сан-Диего и попали в темноту Кливлендского национального парка в горах Санта-Ана, затем полетели над пустыней Мохаве вплоть до самого Лас-Вегаса и до края континента. Сухого на юге и влажного на севере.
Он налил себе еще немного вина, расправляясь с филе-миньон. Хайме снова задумался. Вдали от Карен он чувствовал себя изгнанным, любить ее и быть любимым стоило подозрений в том, что ее любовь не бескорыстна.
Сомнения кололи его грудь, как стилет. Обманывает ли она его? Может быть, его видения были результатом гипноза или внушения, наведенного катарами? Будь оно так, это все изменило бы. Все, кроме его любви к Карен. Лучше об этом не думать.
Он покончил с десертом и коньяком и разложил среднюю часть сиденья, превратив кресло в кровать. Погасив свет, Хайме вгляделся в абсолютную темноту снаружи. Мысленно подсчитал: бокал шампанского, несколько стаканов хорошего вина и коньяк. Он хотел спать или просто был пьян?
Раннее утро 12 сентября 1213 года от рождества Христова. Снаружи палатки шел дождь.
Педро II Арагонский, граф Барселонский, господин Бернский, Россельонский, Прованский и Окситанский стоял на коленях над своим оружием. Это был день Божьего суда.
Освещенный одним только шестисвечным светильником, он молился на крест в виде его воткнутого в землю меча.