Париж… Я мысленно повторил это название, пытаясь почувствовать тот таинственный дух, который пронизывал город, раскинувшийся на берегах Сены. Лично мне это название казалось мрачным. В лучшем случае я снова встречусь там с Говардом, и, если произойдет чудо, мне удастся отговорить его от большой глупости. В худшем случае…
Я отогнал от себя неприятные мысли, закрыл глаза и попытался заснуть, что у меня, разумеется, не получилось. Не то чтобы я не устал, даже наоборот. Но тот, кто хоть раз ездил по железным дорогам Франции, поймет, о чем идет речь. Управление железных дорог с помощью своих рекламных плакатов пыталось доказать, что нет удобнее и быстрее транспорта, чем поезда. Что касается скорости, тут они правы. Что же до удобств, то маркиз де Сад получил бы истинное наслаждение, проехавшись по железной дороге.
Подъезжая к какой-то станции, поезд замедлил ход. Послышался резкий и неприятный гудок локомотива, затем завизжали тормоза, и этот звук напомнил мне скрежет вилкой по эмали плиты. Поезд продолжал снижать скорость и наконец, резко дернувшись, остановился перед одноэтажным зданием вокзала.
Я наклонился и с любопытством посмотрел в окно. Плохая погода наверняка отбила у людей охоту путешествовать. На платформе почти никого не было, кроме пожилой пары и стройного человека неопределенного возраста. Люди стояли, поеживаясь от холода. Пожилая пара устремилась к хвосту поезда, где были вагоны второго и третьего класса, а мужчина некоторое время стоял в задумчивости, а потом решительно направился к моему купе.
Как только открылась дверь, в купе ворвался поток стылого, влажного воздуха. Я вежливо кивнул мужчине, как и полагается по этикету, когда два незнакомых человека едут вместе, и собирался уже отвести взгляд, но помимо собственной воли вдруг замер. Я не мог бы сказать, что конкретно не понравилось мне в этом человеке, но что-то с ним явно было не так. Мне не хотелось ломать себе голову, чтобы найти объяснение своему странному ощущению, но в глубине души шевельнулось тревожное предчувствие.
Тем временем мой попутчик неуклюже зашел в купе и закрыл за собой дверь. Спустя пару минут я понял, что с ним не так: он был слишком тяжелым. Доски скрипели под его весом, как будто он наелся свинца, а от усилия, с которым он закрыл дверь, задрожало стекло, хотя движение было плавным. Я невольно выпрямился, чтобы рассмотреть его более внимательно.
Мужчина развернулся, ответил на мой взгляд едва заметным кивком и с каменным лицом занял место напротив меня. Сиденье под ним вздрогнуло, как от удара молотом. Мне показалось, что пружины под обивкой застонали. Он наверняка был самым тяжелым человеком, какого я когда-либо встречал. При этом он был ниже меня ростом и немного стройнее.
Внезапно я осознал, что все это время таращусь на нового пассажира, и, виновато улыбнувшись, снова отвернулся к окну. Незнакомец был не так вежлив: он продолжал сверлить меня взглядом, сохраняя на лице совершенно бесстрастное выражение. Несмотря на то, что я изо всех сил старался не смотреть в его сторону, я все время чувствовал на себе его бесцеремонный взгляд, и это, честно говоря, сильно раздражало меня.
Снаружи раздался гудок локомотива. Я вновь ощутил мягкий рывок, который прошел по составу, и поезд поехал, застучав колесами.
Краем глаза я заметил, что попутчик все еще продолжает разглядывать меня. Чуть повернувшись к нему, я тоже украдкой посмотрел на него. Серые блестящие глаза мужчины казались какими-то неживыми, будто нарисованными на стекле. От бестактности, с которой он впился в меня своими стеклянными глазами, я рассердился еще больше.
Я снова взял газету, лежавшую рядом со мной, и сделал вид, что читаю. Но взгляд незнакомца, казалось, был прикован ко мне. Наконец мне все это надоело. Я сделал невообразимо дурацкий жест, который должен был показать, что мое терпение на исходе, положил газету на колени и резко, почти враждебно произнес:
— Excusez-moi, Monsieur.
— Вы можете говорить по-английски, мистер, — сказал незнакомец, оскалившись в волчьей ухмылке, и его зубы блеснули, словно полированное серебро. — Это облегчит дело. Я говорю на вашем языке.
Я изумленно кивнул. Два слова, которые я произнес, практически полностью исчерпывали мой словарный запас французского. Но от высокомерного тона, которым говорил этот человек, у меня побежали мурашки по коже. Он не казался агрессивным, однако в его голосе звучала такая холодность, словно его горло было сделано из металла, как и его отвратительные зубы. Несмотря на это, я удержался от резкого ответа и, мельком взглянув на железные зубы незнакомца, с явным отвращением спросил: