И вдруг я снова вернулся в реальность. Я сидел у разбитой кареты, в бессилии прислонившись к ней спиной, а женщина с крысиным черепом вцепилась в меня своими острыми когтями.
Я с криком вскочил на ноги, высвободился из рук женщины и изо всех сил ударил ее кулаком в лицо. Острая боль пронзила мою руку, когда костяшки пальцев натолкнулись на твердый как сталь череп. Женщина-монстр издала протяжный стон, отклонилась назад и медленно завалилась на бок. Вращая глазами, она упала спиной на брусчатку, а крысиный череп слетел с нее, покатившись по улице.
Я удивленно посмотрел на этот странный предмет с тремя маленькими блестящими латунными пуговицами. Прошло какое-то время, прежде чем я понял, что передо мной обычная девушка, которой, как и всем лондонским модницам, больше бы подошли украшения для волос, а не крысиный череп в качестве маски.
Затем у меня в глазах потемнело и я потерял сознание.
Когда меня привезли, солнце только взошло и старое здание из темного песчаника, как мне показалось, еще не полностью проснулось. Теперь солнечный диск за окнами кабинета стоял почти в зените, из чего я сделал вывод, что уже полдень. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Я говорил, слушал, снова говорил и снова слушал, но не помнил, о чем меня спрашивали и на какие именно вопросы я отвечал. Разговор продолжался, наверное, уже не один час и теперь проходил по второму или третьему кругу.
Мой собеседник — мужчина лет пятидесяти, высокий и крупного телосложения — выглядел таким же уставшим, как и я, но изо всех сил старался держать положенную его статусу горделивую осанку.
Его звали Вильбур Коэн, капитан Вильбур Коэн, и, если быть более точным, он был кем-то вроде заместителя руководителя учреждения, в стенах которого я находился, а именно Скотленд-Ярда.
Признаться, я не совсем был уверен в этом, хотя Коэн официально представился, да и на маленькой латунной табличке, висевшей на двери кабинета, было указано его звание. Но я еще не очень хорошо разбирался в иерархии английской полиции. Однако то раболепие, с которым относились к нему подчиненные, а также уверенность, сквозившая в каждом его слове во время разговора со мной, не вызывали никаких сомнений по поводу того, что я имею дело с очень влиятельным человеком в Скотленд-Ярде.
Коэн вздохнул и решил прервать явно затянувшееся тягостное молчание. Взгляд, который он бросил на запись, сделанную его корявым почерком, а затем на меня, был осуждающим.
— Итак, это все? — требовательно спросил он, наморщив лоб.
Я посмотрел на него и уверенно кивнул.
— Это все, капитан. Я больше ничего не могу добавить.
— Так и ничего? — ехидно переспросил Коэн. — Никаких больше мертвых тел в подвале, никаких сумасшедших покушений из-за куста, никаких крыс или соучастников, которые…
— Черт побери, прекратите! — взорвался я от переполнявшего меня возмущения, которое до этого пытался сдерживать.
Но деланное равнодушие Коэна подействовало на меня как красная тряпка на быка.
— Это все, что я могу вам сказать, капитан, — упрямо повторил я и, нагнувшись, ударил ладонью по столу. Сделав самую оскорбленную мину, на которую был способен, я добавил: — Я хотел бы напомнить вам, капитан, что только чудом мои друзья остались в живых и не пропали без вести. А вы ведете себя так, как будто поймали меня с поличным и арестовали. Черт возьми, я не знал, что сейчас наказывают за то, что ты стал жертвой нападения.
Невольно выплеснув свое раздражение, я вдруг увидел, что это совсем не вывело Коэна из равновесия. Вероятно, он привык к непредсказуемому поведению людей, которые сидели на этом стуле и вынуждены были отвечать на его вопросы. И мне не стоило обижаться из-за того, что он проявлял подозрительность и не верил мне. Конечно, с тех пор как я переехал в дом моего отца на Эштон Плейс, произошло очень многое, но за это время я практически не сделал ничего такого, чтобы полиция могла в чем-то подозревать меня. Имели место какие-то мелкие фокусы и чудеса, но благодаря красноречию доктора Грея у меня не возникало никаких проблем с органами власти. Во всяком случае, до сегодняшнего дня. Но за последние несколько часов я пришел к мысли, что в ближайшем будущем все может резко измениться. В конце концов, даже английская терпимость имеет свои границы.
— Вы также предполагаете, что леди Макферсон мертва, — сказал Коэн.